Саднил порез на большом пальце левой руки, в голове было пусто и холодно; крутило живот – не от страха, от голода. На ужин он почти ничего не ел, кусок не лез в горло. Сейчас, уняв волнение и собравшись с силами, вполне можно перекусить. Да и кружка чая не помешает. Выбросив лезвие в мусорку, Вадим обработал рану перекисью водорода и заклеил пластырем. Кровь на дне баночки для анализов напоминала обычную краску, не хватало только альбома и кисточки. Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать, да, Лев Борисович? Вадим неожиданно развеселился, сдавать анализы он не собирался – баночка подвернулась во время поисков подходящей тары. Небольшая, удобная. Самое то. На улице моросило, дождевая пыль сеялась с низкого октябрьского неба; термометр за окном показывал то ли шесть, то ли семь градусов. Тоска – ни звёзд, ни луны. Вадим прислонился лбом к прохладному стеклу, он видел не своё отражение, а тётки с плоским, одутловатым лицом; губы ее застыли в скептической ухмылке. Сыно-о-ок, ч ...

Гена проснулся от того, что в правый висок как-будто кто-то методично вколачивал ржавый железнодорожный костыль. Во рту поселился привкус паленой резины и вчерашней «беленькой», которую они с Витьком всосали за гаражами под кильку в томате. Сама килька, судя по ощущениям в желудке, пыталась прогрызть путь наружу через пищевод. Он лежал на старом диване, пружина привычно впивалась в его левое ребро. Гена попытался пошевелиться и поясница тут же взорвалась острой, сухой болью. — Твою ж матушку... — выдохнул он в потолок. Грыжа, заработанная за годы лазания по вонючим каналам, сегодня пульсировала особенно злобно. Гена спустил ноги на пол. Пятки коснулись чего-то холодного и грязного — кажется, вчера он уронил здесь кусок хлеба, и теперь тот превратился в твердый, колючий сухарь. Отыскав под диваном стоптанные тапки, он тяжело поднялся. Голову качнуло, перед глазами поплыли черные мушки. — Гена! Ты подох там, что ли? — голос Людки из коридора прорезал череп, как тупая ножо ...

Я тогда первый класс закончил, и мы гуляли с другом в соседнем дворе. Двор этот мне и сейчас не нравится, а тогда выглядел совсем по-сиротски. С трёх сторон его сжимали побитые пятиэтажки. Из развлечений — песочница без песка и высокий забор детского сада, через который любопытно заглядывать и выдумывать, чем там занимается мелкота. Тем утром мама дала денег на карамельные часы, и мы с другом спорили, растают ли они, если носить их достаточно долго на запястье. Вскоре глазуревые цифры запачкались пылью, но часы всё ещё выглядели сладко. Днём двор молчал. В нём, шаркая, существовала неустроенная старуха. Я боялся старуху будто наугад. Еле переставляющая ноги и не смотрящая прямо, она пугала своей беспомощностью. Пугали её сползшие на глаза жёлтые веки, её халат цвета половой тряпки. Она казалась заразной. Будто если подойдёт, то пропитаешься её поминочным запахом так сильно, что ни одна мочалка не вымоет. И она подошла. А я перестал дышать. Заговорит, напрягая изжеванный рот ...