Эта история написана в рамках осеннего турнира Мракотеки (октябрь 2025 года)
«Сегодня, должно быть, последний тёплый день», – подумал я, переводя взгляд с увешанной незнакомыми лицами доски объявлений на вечернее небо. Уже тёмное с этой стороны парка, оно медленно окрашивалось алым там, где за сетью пешеходных дорожек и тропинок город заканчивался крутым спуском к реке.
– Привет! – окликнул меня женский голос, и я обернулся. Олеся стояла передо мной в своём коричнево-жёлтом, с белыми журавликами, пальто. В руках она держала маленькую дорожную сумку, – Давно ждёшь? Ты позвал, и вот я пришла.
Олеся мило улыбнулась. Так улыбаются девушки, ещё не столкнувшиеся с тяготами взрослой жизни. Ей только-только исполнилось двадцать.
– Привет, – ответил я.
– Что будем делать? – она смотрела на меня, словно изучая, а ветер чуть шевелил её тёмные волосы. Они лезли Олесе в лицо, но она не убирала их.
– Пойдём, – я неуверенно махнул рукой в сторону главного входа, и тут же спрятал руку обратно в карман куртки. Там, в кармане, у меня лежало серебряное кольцо. По моему замыслу, это кольцо предназначалось Олесе. Сегодняшний вечер будет особенным. По крайней мере, я надеюсь, что у меня хватит мужества всё сделать так, как я запланировал.
– Пойдём, – пожала плечами Олеся. Мне показалось, что в этот момент журавлики на её пальто взмахнули крыльями.
– Часто бываешь в этом парке? – спросил я. Не то чтобы мне на самом деле было интересно, часто ли она здесь бывает; по правде говоря, ответ я знал заранее. Просто мне хотелось как-то завязать беседу, пока мы шли до условленного места.
– Не так чтобы очень. В основном осенью.
– Тебе нравится осень?
– Отец часто брал меня сюда. Так совпало, что это было осенью. А так, – Олеся помедлила, подбирая подходящие слова, – осень как осень.
Мы помолчали.
– А можно спрошу кое-что, ты только не обижайся, ладно? – Олеся заглянула мне в глаза.
– Спроси, – ответил я, начиная смущаться.
– У тебя уже появилась девушка?
– Ну, не знаю, как посмотреть, – такие вопросы всегда ставили меня в тупик.
– Как так можно не знать, есть ли у тебя девушка или нет, – Олеся наигранно удивилась, – Вот спроси, есть ли у меня молодой человек.
Я почувствовал, как комок подступил к горлу.
– У тебя, э-э-э, есть молодой человек?
– Нет, нету, – бодро ответила Олеся ещё до того, как я закончил вопрос, и заулыбалась.
– А был? – спросил я, но сразу понял, насколько это бестактно звучит, – ну, я имел в виду…
– Этой осенью как раз было трое! – ответила она радостно. Кажется, это её ничуть не смутило.
– И что с ними всеми стало? Почему сейчас нет?
– Да не знаю, пропали куда-то, – Олеся развела тонкие руки и карикатурно пожала плечами. Журавлики будто бы снова взмахнули крыльями.
За центральным входом, если чуть-чуть пройти по главной аллее, стоял кофейный киоск. Летом окружённый детскими аттракционами и передвижными лотками с мороженым, сейчас он выглядел одиноко и жалко, как выброшенный на улицу щенок.
– Здрасьте! – я наклонился и постучался в окошечко.
Окошко открылось.
– Здравствуйте! Уже решили, что заказать? – прозвучало откуда-то изнутри, из темноты.
– Немноголюдно в парке, – сказал я, выбрав напитки.
– Давно так, – ответила темнота.
– Это из-за погоды, да? – предположил я.
– Нет, – из темноты на прилавок появились два закрытых пластиковыми крышками бумажных стакана, и окошко закрылось.
Я протянул стаканчик Олесе. Она закинула сумку на плечо, и, не снимая перчаток, начала возиться с крышечкой.
Смотря на неё со стороны, я подумал, что есть в ней что-то особенное. Да, снаружи милая, чуть неловкая, внутри неё находилось нечто чуждое, ожидающее своего часа. А если так, то я не ошибся.
– Ай, горячо! – вскрикнула она.
Пустой стаканчик лежал на асфальте, а его содержимое тёмным пятном расплылось по белому журавлику.
Вздохнув, я взял с прилавка бумажные салфетки и попытался оттереть пятно, пока оно совсем не впиталось. Я лишь чуть-чуть коснулся её, но с удивлением обнаружил, какое у неё худое тело. Со стороны казалось, что пальто плотно обтягивает и подчёркивает её стройную фигуру. На самом деле пальто висело на ней, как на ростовом манекене, у которого есть только голова и плечи, а вместо туловища – палка.
– Не надо, я сама, – Олеся отстранилась и сделала пару неловких движений, как будто бы стряхивая крошки с подола одежды. Разумеется, пятно осталось на месте, – Ладно, пойдём.
Перчатки она так и не сняла.
Листья шуршали под ногами. Мы свернули с асфальтированной главной аллеи и, петляя бесчисленными тропинками, направились в дальнюю часть парка, к обрыву.
– Сегодня, должно быть, последний тёплый день, – пытаясь отвлечь Олесю от испорченного пальто, я повторил свою мысль вслух.
– Такое случается, – ответила она.
– Тёплые дни?
– Нет, последние. Я хорошо помню, как отец последний раз брал меня с собой в этот парк.
Олеся шла рядом. Ступала она осторожно, словно боясь потревожить уснувшие листья. Только сейчас я понял, что от неё пахло завершением осени. Не гнилым, сладковатым, раздражающим запахом начала гниения плоти, как пахнет от большинства людей. От Олеси пахло именно осенним, бесповоротным, завершившимся тлением, в котором нет ничего, кроме спокойствия и приближающегося сна.
– Вы гуляли здесь вместе? – уточнил я.
– Нет, отец тогда уже был один. Я же говорю, он брал меня с собой. Не знаю, как это лучше объяснить. Он был сильно расстроен случившимся, подавлен. Ещё бы. Это было давно, уже после того, как мы с мамой погибли… Вот это место.
Мы остановились.
В дальней части парка, перед ведущим к реке обрывом, было несколько глубоких ям конусообразной формы. Кто-то говорил, что это воронки от снарядов, ведь во время войны вражеские позиции были на противоположном берегу. А кто-то считал, что это обычные карстовые воронки, провалы почвы из-за подземных полостей и течений.
Одно точно: эти ямы появились много лет назад, и внутри они густо поросли травой и кустарником. Если не знать заранее, то в сумерках можно легко провалиться.
– Олеся… – начал я, собираясь с мыслями.
– Не надо, – остановила она меня, – Ты же сам меня звал. И вот я пришла.
Где-то внизу, у реки, пронзительно каркнула ворона. Ветер усилился, и я невольно поёжился, пряча руки ещё глубже в карманы. Должно быть, последний тёплый день подошёл к концу.
Олеся начала раздеваться. Не спуская с меня глаз, она расстегнула верхнюю пуговицу пальто, стянула с шеи и отбросила в сторону лёгкий пёстрый шарф. Подхваченный порывом ветра, шарф ещё не коснулся земли, а Олеся уже расстегнула вторую пуговицу. Под пальто не было никакой другой одежды, только сухое, будто обтянутое почерневшей папиросной бумагой, тело. Олеся расстегнула третью пуговицу и высвободила руки, такие же тощие, непропорционально вытянутые, многосуставчатые. Похоже, что всё это время, под одеждой, она держала их сложенными в несколько раз. Олеся расправила ноги, тонкие, паучьи, и сделала шаг вперёд. Пустое пальто, как снятая кожа, зацепилось за одну из нижних конечностей и потащилось по земле, собирая ветки и листья. В последнюю очередь она сняла перчатки и распрямила свои длинные и острые, как ножи, пальцы. Чудовище нависло надо мной, и его тело, словно лакированное, поблескивало в лучах закатного солнца.
Заворожённый и напуганный, я опомнился только когда что-то стремительно сверкнуло в воздухе и толкнуло меня в плечо. Я потерял равновесие и упал. Из порезанного на предплечье рукава куртки потекла кровь.
– Ты же хотел увидеться со мной ещё раз, звал меня. И вот я пришла, – повторила Олеся, склонясь надо мной. Голова её, человеческая голова, крепилась на каком-то отростке, уходящем в пульсирующее чешуйчатое тело. Губы этой головы шевелились, а вместе с ними синхронно шевелились жвалы на другой, уродливой голове, с огромными сетчатыми глазами.
Готовясь нанести ещё один удар, существо отклонилось назад, как сгибается дерево под порывом ветра. Здоровой рукой я нащупал в кармане серебряное кольцо, размахнулся и швырнул его прямо в пасть чудовищу. Оно на миг замерло, словно пробуя на вкус новый предмет, вздрогнуло и повалилось спиной в карстовую воронку.
Я поднялся, и, пошатываясь, заглянул через край. Олеся лежала на дне, свернувшись калачиком, и казалась спящей. Пальто с журавликами было испачкано грязью и листьями, а волосы растрёпаны. Я вытащил ремень из джинсов и кое-как перетянул кровоточащую руку. Теперь надо в травмпункт. Скажу, что собака покусала.
* * *
«Продолжаются протесты местных жителей, вызванные реконструкцией Пригородного парка. Активисты уверены, что проводимые здесь работы, особенно постройка лестницы на спуске к пляжу, сделают невозможным продолжение расследования трагических событий, произошедших здесь осенью прошлого года. Напомним, что в период с сентября по ноябрь на территории парка было найдено четыре тела. Несмотря на заключение экспертизы о летальном пищевом отравлении и об отсутствии следов насильственной смерти, родные и близкие погибших требуют возобновления расследования. Тела троих мужчин были опознаны, ими оказались студенты расположенного поблизости Инженерно-строительного института. Ранее они числились пропавшими без вести. Четвёртая погибшая, девушка примерно двадцати лет, так и не была опознана».
Я выключил телевизор и в комнате снова стало тихо. Первую половину своей жизни мой отец посвятил тому, чтобы привести в этот мир что-то новое, необычное, неведомое, яркое. И, надо сказать, у него это получилось, пусть весьма скверным способом. Вторую половину он, как мог, исправлял допущенную ошибку, бесконечно каясь в содеянном. Где-то между двумя этими частями на свет появился я, как результат союза магистра высочайшей степени посвящения и случайной смертной женщины.
Аргентум Магнум – так мой отец назвал серебряное кольцо, в которое заключил всё своё покаяние. По его замыслу, это кольцо должно было бы вернуть всё на свои места, выдворить чуждое прочь из нашего мира, а затем исчезнуть само, как последнее свидетельство случившегося. Это было бы правильным и единственным возможным исходом.
Но, в конце концов, мой отец был повержен простой людской скорбью. Я его не виню: вряд ли кто-то сможет сохранить рассудок, самолично подстроив несчастный случай, в котором погибли жена и дочь, пусть даже из человеческого у дочери осталась лишь оболочка. Мой отец так и не понял главного – проводником чуждого стал он сам. Раз за разом, меряя шагами осенний парк и вспоминая мою единокровную сестру, он способствовал только всё большему и большему укоренению чуждого в нашем мире.
Теперь путь, который не сумел завершить мой отец, предстояло пройти мне, как его единственному наследнику. И, кажется, в тот последний осенний тёплый день я сделал всё правильно. Только почему же кольцо снова лежит в этой пыльной дорожной сумке, вместе с перчатками и склянками яда?