Эта история написана в рамках зимнего турнира Мракотеки (декабрь 2024 — январь 2025 года)
— Это точно мне подарок?
Саша стоял в залитой светом комнате, и запах хвои щекотал ему нос. Под ногами – раздеребаненная цветная бумага; ошмётки её лежали на полу, вперемешку с ковром из нападавших с ёлки иголок. По правую руку звонко лопотал младший брат Борька, которому тоже от Деда Мороза что-то перепало – плюшевый заяц или типа того. В год и два месяца тебе всё на свете кажется новым и интересным, яркий мех и улыбчивая синтетическая рожа – уже повод для радости.
А вот Саше уже пять, и у него в руках – простая деревянная коробка, тёмная и чуть сырая на ощупь. На то, чтобы откинуть с неё будто намертво впаянную крышку, ушло минут десять – минут сладостного ожидания и затаённого волнения, граничащего с дурным предчувствием. Он просил у Деда Мороза что? Робота-трансформера с мигалками, карточки с «Покемонами» и щенка, бигля, как у Славика с соседнего подъезда. О том, что в коробке щенок, не могло идти и речи – это даже детсадовец понимал. Робот, быть может? А почему не в пластиковой коробке с прозрачным окошком, чтобы игрушка была на виду? И не карточки точно – они бы внутри пересыпались и шуршали, а там что-то даже не бухает ничего, не стукает – а ну как она пустая? А ну как забыл про Сашу Дед Мороз, решил разыграть, пристыдить? Он же, наверное, всех непослушных детей так стыдит?..
И всё же, коробка поддалась, и на Сашу пахнуло тяжёлым запахом болота – совсем как на даче, когда он забегал в камыши, пользуясь тем, что за маленьким братом, ещё тогда даже не ходившим, нужен был глаз да глаз. В коробке темно – будто и впрямь туда болотной воды набрали, но нет – там лишь тёмная древесная кора, какие-то сухие листья, рассыпчатая почва, палки, иголочки, как с ёлки. Саша запустил туда руку, шарясь в лесной каше, и наконец, пару раз уколовшись и громко ойкнув, извлёк наружу что-то длинное, чёрное, сухонькое.
— Мам, — позвал Саша женщину, хлопотавшую вокруг лежащего на диване мужчины, которого только что обильно вырвало в подставленный ею тазик. — А это точно мне подарок? Я у Дедушки Мороза робота просил, а тут какой-то человечек…
— Ну чего там? — женщину раздражённо цыкнула, отсавляя в сторону тазик с рвотой. — Игрушка не нравится? Робот что, не человечек?
Однако, стоило женщине всё же мельком глянуть на «человечка», её лицо сморщилось так, будто под нос ей пихали раздавленного клопа. Саша и сам разглядывал его без особой радости, хоть и с интересом: вырезанный из цельного куска дерева, в высокой треугольной шапочке, словно трухлявая торпеда, он был бы похож на гномика из мультфильма о Белоснежке, если бы не лицо – маленькое, угловатое, с раззявленном в улыбке беззубым ртом и глазками-прорезями. «Гномик» смотрел недобро, и никаких мигалок в нём явно не предусматривалось.
— Езус Кристус… — прошипела сквозь зубы Сашина мама – выражение с её родины, языка которой Саша не знал, но понимал уже – оно лишь для тех случаев, когда мама очень сильно злится. В бок развалившемуся на диване мужчине последовал сильный тычок, от чего тот протяжно застонал, поднимая от подушки небритое лицо.
— Ты чего дерёшься?.. — страдавшему от похмелья мужчине было явно трудно сфокусировать взгляд на лице жены.
— А ты что за гадость ребёнку купил, алкаш?! — процедила мать тихо, но недостаточно, чтобы Саша не услышал. — Ты вообще думаешь хоть иногда, или мозги на пузырь променял, а?!
Пока отец пытался объясниться, путая слова и пуская слюну в вновь подставленный тазик, Саша медленно развернулся и побрёл прочь из комнаты, сжимая в кулачке своего пахнущего болотом «человечка». В то новогоднее утро он впервые узнал, что подарки под ёлку кладёт не Дедушка Мороз – а ещё, что деревянные игрушки оставляют в коже рук очень болючие занозы.
* * *
Говорить Гномик начал где-то недели через две, и сначала Саша был уверен, что это понарошку – ведь он сам всегда говорил за Гномика, топая им по зелёному ковру, изрисованному серой асфальтовой дорогой для игрушечных машинок.
— Ты злой, Мегатрон, я тебя победю! — восклицал Гномик Сашиным голосом, который тот специально делал для исполнения роли низким и скрипучим, и бил острым кончиком шапки пластмассового робота, напоминавшего злого трансформера Мегатрона из мультиков лишь очень отдалённо. Хоть игрушка ему изначально и не понравилась, Саша к Гномику постепенно привык – с ним оказалось удивительно интересно играть. Сюжеты для игр будто сами собой рождались в голове: космические баталии на диване, покорение серванта с посудой, выживание на заснеженном балконе, в условиях настоящей арктической экспедиции.
Пока мама с папой ругались, а младший братец ныл и бросался кубиками, стоило подойти слишком близко, было так хорошо отвлекаться игрушками – спокойными, послушными, всегда готовыми отыгрывать новые роли. Вот и Гномик у Саши не всегда был героем – иногда это уже бравый робот Оптимус (вчерашний Мегатрон) и его друзья должны были остановить коварного волшебника Гномуса, решившего поджечь древний Замок Эльфов.
— Для того, чтобы поджечь ваш любимый Замок, я скажу заклинание на волшебный красный кристалл… Вот этот кристалл! — Гномик угрожающе указал шапкой на папину зажигалку из полупрозрачного красного пластика, лежавшую на уголке стола. Саша немного удивился – он не знал, что на столе лежала зажигалка, и трогать их ему было строго-настрого запрещено. Просто фраза про красный кристалл звучала так здорово, так волшебно – она сама пришла Саше в голову, как и поворот шапки Гномика в сторону стола, такой торжественный и красивый. Повинуясь захлестнувшему его творческому порыву, Саша забрался на диван, стянул зажигалку, поднёс её к свисавшей белой скатерти – реющему флагу волшебного замка – и покрутил колёсико, как это много раз делал папа.
Магия сработала незамедлительно, и Саша остался в целом доволен результатом – мама с папой в кой-то веки бросили свои ссоры и помогли спасти замок от огня, поучаствовав в сыновьей игре. Потом, правда, они снова кричали, теперь уже на Сашу – но зато они делали это вместе, сплочённые совместной победой над злым Гномусом. Папа грозился Сашу даже выпороть ремнём, но в итоге, видно, забыл – вызванное победой перемирие закончилось, и мама вновь кричала на папу, теперь за то, что он «разбрасывает эту дрянь где ни попадя» и «скоро вся квартира провоняет так, что суп мы будем жрать с никотином вместо укропа».
Засыпая под ставшие уже привычными крики, Саша крепче сжал в руке колючего шероховатого Гномика, вдохнул его сладковатый болотный запах.
— Спасибо, было очень весело… — прошептал мальчик одними губами, на что тут же сам придумал ответ, прозвучавший в ушах низким скрипучим голосом.
— А будет ещё веселее…
* * *
С тех пор Саша часто придумывал с Гномиком всякие весёлые игры – вернее, это Гномик придумывал игры с ним, и они приходили в голову Саше, как будто он стал вдруг на пару пяд извилин умнее. Гномик, например, придумал, что под балконом собрались вражеские солдаты, и их осаду нужно немедленно отбить. Для этого Саше потребовались снаряды, а у папы в сумке, на счастье бравого защитника крепости, нашлась целая упаковка резиновых надувных шариков в шуршащих конфетных обёртках – славно это капрал Гномик догадался, в папиных припасах поискать! Шарики были скользкими на ощупь и странно пахли, как будто их мазали мылом – зато в них помещалось очень много воды, и ни один вражеский солдат, будь то возвращавшаяся с покупками баба Аня из третьей квартиры, вечно уткнувшийся в книгу Антон Петрович с верхнего этажа или гулявший со своим биглем Славик, не ушли от водяного арт-обстрела.
На этот раз мама с папой почти что и не ругали Сашу – сначала кое-как выпроводили разъярённых соседей, а потом долго и обстоятельно выясняли отношения, причём Саша так и не понял до конца, из-за чего.
— Ты к этой суке опять ходишь, да?! Как когда я Борю ждала?! С ней-то ты осторожный, конечно, не хочешь ей фигуру портить… И как ей не противно с тобой спать, с прокуренным-то насквозь алкашом?! Езус Кристус, Дьева Мате, Господи, двое детей… Вали к ней, давай, чего ждёшь?! Оставь двух детей без отца!
Папа ни к кому не свалил, всё так же возвращался каждый вечер с работы, но после того случая Саша какое-то время с Гномиком не играл, а в кровать брал позаимствованного у Бори плюшевого зайца. Гномика это расстроило – и по ночам Саше думалось, что вот он лежит в ящике с игрушками, такой одинокий, всеми покинутый и несчастный, а Саша с ним не играет, Саша тоже, как и папа, ходит к другим игрушкам – а Гномику от этого очень-очень больно, совсем как маме, и он тоже там, в ящике, плачет, как плакала мама в спальне, когда папа ушёл на работу после того разговора. Саша выдержал где-то дня три таких мыслей – а потом залез под стол, как был, в пижаме, вытащил Гномика из ящика и прижал к груди. Гномик поворчал немного и простил Сашу.
Зима подошла к концу, стаял снег, и снова стало можно гулять во дворе, не будучи закутанным в неподъёмные пуховик и шарф – какая же это радость, просто бегать с друзьями по площадке в лёгеньких куртках! В кармане на молнии у Саши всегда лежал Гномик – мысли от него приходили самые удачные. Ребята со двора Гномика не оценили – Славик, самый старший, даже предложил из интереса его поджечь, как когда-то сам Гномик поджёг тот злополучный замок, а Лера Скворцова сказала, что Гномик страшный, и что его нужно выкинуть. Саша не стал пускаться в пространные объяснения, спрятал Гномика в карман и пошёл с ребятами на лазалки, но Гномик из кармана посылал ему идею за идеей – и если самого деревянного человечка дворовая ребятня встретила прохладно, то его затейливые игры всем приходились единогласно по душе.
Особенно понравилось ребятам играть в каратистов – вместо кирпичей, которых во дворе не нашлось, использовали мётлы из сарая дворника Палыча, который оказалось очень легко открыть, поковыряв замок на трухлявой, как коробка из-под Гномика, двери. Конечно, видеть, как Палыч убивается над своим рабочим инвентарём, было немного грустно – было бы смешнее, если бы дворник начал разъярённо гоняться за ребятами, как кот Леопольд, поевший озверина. Палыча вскоре уволили – возможно, из-за потери инвентаря, а может, из-за открытого настежь сарая, в котором Антон Петрович, проходя мимо, обнаружил пропавший велосипед своего сына, разобранный на запчасти и наполовину, видно, уже утилизированный. Дворника во дворе Саша с тех пор не помнил, даже когда пошёл в школу – и зимы стали вдруг куда снежнее, а осени – куда полнее листьями.
Откинувшись на кровати и закрыв глаза, Саша мог вспомнить с точностью, как потерял каждого из своих дворовых друзей. Леру Скворцову они с Гномиком подговорили подойти к бродячей собаке, чтобы попробовать поймать её, как ловят Покемонов в мультике – девочка страсть как боялась, но Саша уверял, что такая большая собака уж точно победить бигля Славика, и он, как проигравший, будет обязан выполнить любое желание победительницы – даже чмокнуть её в щёку и на неделю стать её мужем в «дочки-матери». Увы, собаку Лера не поймала – зато поймала какую-то инфекцию от многочисленных укусов, и во дворе долгое время не появлялась. Почти сразу после выписки дочки семья Леры переехала – «в более безопасный район, без этих чёртовых собак». Саша видел Леру в день отъезда, но не успел с ней поговорить – он даже не узнал бы девчушку в этой мумии, с одним видневшимся среди бинтов глазом. Этот глаз смотрел на него с такой грустью, с таким осуждением, что Саша не решился подойти – а Гномик из кармана уверил, что и не нужно.
«У тебя есть другие друзья, получше. Пойдём с ними поиграем!»
Весь следующий год Саша и Гномик играли – а ребята, игравшие с ними, всё чаще возвращались со двора в слезах. Соня по прозвищу Кнопка не оценила новую причёску своей дорогущей Барби, хотя Саша уверял Егора, всё искавшего повод ей понравиться, что парикмахер из него получится от Бога – недаром же Егоркина мама работает в салоне! Мало того, что Соня после этого рассорилась со всей их компанией, её старший брат, обычно тихий и неприметный очкарик-второклассник, поколотил потом Егора так, что тот вообще перестал выходить во двор, начал гулять за магазином, с другой компанией, которую дворовые не признавали. Такого не переживёт уже никакая дружба.
О том, что у Сони бедная семья, и её мама месяцами копила, чтобы под ёлкой на Новый Год оказалась эта несчастная Барби, Саша не знал – как не знал он и то, что мама Егора работает парикмахером, или что Егору нравится Сонька-Кнопка, которую он вечно задирал и дёргал за косичку, или что Лере так сильно хотелось, чтобы Славик играл с ней в «дочки-матери». Саша лишь повторял то, что проговаривал в голове скрипучий голос Гномика – и как же он порой был убедителен! Когда Саша не хотел слушаться Гномика, тот начинал рыдать, совсем как мама после той истории с шариками, или Сонька, узревшая испаганеннеую ножницами Барби. Саше быстро становилось Гномика жалко, и они шли играть – и далеко не всегда это кончалось плохо.
Например, Саша постоянно находил на улице потерянные монетки, железки, значки – будто знал, где они могут быть, направляемый шёпотом в голове: «Туда, туда! Сюда, сюда!» Всю эту мелочь Саша хранил в коробочке из-под ирисок, и ею было очень здорово откупаться от ребят, когда они на что-то обижались. Кто-то, вроде Леры, Сони или Егора, исчезал из жизни Саши навсегда – а вот многие другие за монетку или значок прощали ему и разбитую после прыжка с лазалок коленку, и выбитый качелями зуб. И всё же время шло, и Саша начал замечать, что друзья его сторонятся – его интересные идеи никто не поддерживал, всё больше кучкуясь вокруг Славика и его дурацкого бигля, заметно подросшего за год и даже выучившего несколько команд.
«А ты подружись с его биглем, пускай он за тобой ходить будет! Дай ему вкусного, и вы будете самыми лучшими друзьями!»
Саша знал, где взять вкусное – с тех пор, как Леру покусали, взрослые частенько оставляли в укромных местах во дворе колбасу и хлеб, говоря, что «это для собак», видно, чтобы их задобрить, чтобы больше не кусались. На то, чтобы найти одну такую нычку, много ума было не надо – Гномик опять подсказал. Мечта о собственном щенке стала почти что реальна.
Когда мокрый собачий нос уже почти уткнулся в протянутую руку, над присевшим на корточки Сашей нависла вдруг чья-то тень, и в следующую секунду кто-то ударил его в скулу – да так, что Саша прикусил язык. Кусок колбасы выпал из его руки, но Славик схватил бигля на руки прежде, чем тот успел поймать лакомство – пёс заскулил, вырываясь из хватки хозяина, но тот его не отпускал. Лицо Славика, красное от гнева, казалось расписным ёлочным шаром.
— Ты больной?! — по щекам Славика текли слёзы. — Ты что делаешь?! Это же отрава для бродячих! Ты маньяк, что ли?!
Саша хлопал глазами и не понимал. На скуле наливалась гематома.
Во дворе Сашу с тех пор не замечали, сторонились, будто прокажённого, а идти к тем, за магазином, не хотелось – Саша попробовал как-то раз, но там был Егор, который тут же начал ябедничать, что это Саша его когда-то со всеми поссорил, и даже в ту компанию путь оказался закрыт. Остаток лета прошёл скучно, а потом наступила осень – последняя осень его дошколятской поры.
«Скорее бы стать школьником… Наверное, у меня будет много новых друзей», – думал Саша, и Гномик ему мысленно поддакивал. Саша повертел его в руках, оглядел со всех сторон, потыкал пальцем в пустоту беззубого рта – а потом подошёл к шкафу, выдвинул самый нижний ящик, где лежали старые простыни, наволочки и рваная походная палатка с дачи, и засунул Гномика так глубоко, как только мог, предварительно обмотав попавшейся в руку наволочкой и запихав в рот свой старый, ещё совсем детский носок. Задвинул ящик, прислушался к своим мыслям – Гномик плакал, но очень тихо, давясь забившейся в рот тканью. С этим вполне можно было жить
* * *
Саша бросил рюкзак в коридоре, скинул быстро-быстро обувь и пробежал на кухню, минуя комнату родителей – из-за двери вновь раздавались крики. Последние года четыре, с тех пор как Саша пошёл в школу, а папа торжественно бросил пить, мама с папой почти не ругались – а в последнее время между ними вновь будто что-то пробежало. Теперь претензии сыпались уже с папиной стороны – мол, Борька совсем от рук отбился, мать его совершенно не воспитывает, и вообще, раз она сидит дома и не работает, могла бы и сыном заниматься. Мама же в ответ утверждала, что папа детьми своими не занимался вообще никогда, поминала папе тот Новый Год, когда он вместо нормального подарка купил Саше какую-то мерзкую деревянную куклу – папа утверждал, что совершенно такого не помнит, на что каждый раз следовало едкое «ну да, с такого-то бодуна, будешь ты ещё что-то там помнить» – а потом поминала любовниц, курево и даже то, что Саша в Борином возрасте тоже на какое-то время «отбился от рук», но потом пошёл в школу и «прибился назад».
— Может, если бы ты знал хоть что-то о воспитании детей, отличал бы нормальные фазы развития от криминальных наклонностей!
Про «нормальные фазы» и «криминальные наклонности» Саша ничего сказать не мог, но дома находиться всё равно разлюбил – сейчас ему хотелось лишь как можно быстрее запихнуть в себя оставленный на столе ужин и скрыться у себя в комнате. Сразу после школы он ездил на автобусе в театральную студию для детей и молодёжи, а домой возвращался в компании ребят оттуда, каждый раз уговаривая их забежать то на площадку, то в ларёк за чипсами. Что угодно, лишь бы потянуть время и не возвращаться домой.
Саша вливал в себя подогретый в микроволновке суп, ложку за ложкой, и ясно ощущал, что за ним наблюдают – как будто кто-то вкручивал в висок буравчик. Время от времени Саша косил глаза в тёмный проём коридора, на заставленный коробками шкаф-антресоль – почему-то казалось, что легче всего наблюдателю спрятаться именно там. Он не мог даже объяснить, почему боится – просто странное чувство тревоги не отпускало его дома ни на секунду. Родители ссорились, в квартире вечно пахло болотом и гнилью, будто где-то рядом прорвало трубы – мама уже дважды ходила куда-то ругаться, но всё без толку. А ещё…
— Саша, ты чего хлеб не ешь?
Тонкий елейный голосок заставил Сашу подскочить на стуле. Боря, его младший брат, крыской высунулся из-под белой скатерти, купленной некогда взамен другой, безнадёжно испорченной. Саша и не помнил уже, зачем её тогда поджёг – малой был, глупый, игрался зажигалкой, которую папа забыл на столе. Боря сейчас был в том же возрасте – ещё дошколёнок, ничего толком не понимающий, но уже достаточно хитрый, чтобы устраивать брату всяческие пакости. Примерно этим мальчонка и занимался в последнее время – во дворе, если верить рассказам соседей, с ним больше никто не играл, даже разок поколотили.
— И поделом, а то повадился, ишь… — ворчала совсем постаревшая баба Аня, не уточняя, что он там «повадился», но Саша примерно себе представлял. На днях во дворе его поймал Славик, друг детства, с которым они больше не общались – крупно поссорились из-за чего-то, а потом пошли в разные школы. Даже не поздоровавшись, мальчишка сунул Саше в руку пластиковый пакет, в котором болталась какая-то мясная требуха, наподобие той, что извлекается из выпотрошенной рыбы.
— Держи своего мелкого психа подальше от моей собаки, — процедил сквозь зубы Славик, сплёвывая на асфальт. — Что ты, что он, вы, блин, оба больные уродились, да?!
Что произошло, Славик так и не объяснил – но, выбрасывая в ближайшую урну мерзко пахнущий мясом пакет, Саша разглядел в нём блестящее на солнце лезвие бритвы.
— Са-а-а-а-аш, хле-е-е-е-еб… — противно тянул Боря, дёргая Сашу за штанину школьной формы. Саша пытался отбиться от надоедливого брата, чувствуя, как неприятно холодеет его затылок. В последние пару месяцев с мальчонкой стало невозможно находиться в одной квартире – он донимал старшего брата по любому поводу, каким-то образом всегда знал, о каких Сашиных проступках донести маме, а недавно послужил причиной очередного семейного скандала – нашёл папину заначку с коньяком, когда «играл в пиратов». Мама и папа были, как обычно, слишком заняты выяснением отношений, чтобы заметить, как мерзко Боря улыбался своему открытию – и как щупал что-то в кармане штанишек, что-то продолговатое и выпирающее, будто опухоль на бедре. Запах прорванных труб был в тот день невыносим.
— Да съем я хлеб, отстань, заколебал! — прикрикнул Саша на брата, хватая с тарелки сиротливый кусок белого хлеба. Прежде чем укусить его, однако, Саша покрутил хлеб с обеих сторон, и конечно же – снизу уже начала цвести зеленоватая пушистая плесень.
— Всё, шалость удалась. Иди играй, — Саша вылез из-за стола и попытался протиснуться к коридору. Боря упорно мешался под ногами, хихикал, гладил что-то у себя в кармане.
— А ты с нами поиграешь? Если не поиграешь, я маме расскажу, что ты обед в школе не купил, а купил брелок для Маринки, с которой на театр ходишь! — мальчонка аж выпятил грудь от гордости, что знает все тайны брата. Саша оторопел – откуда Боре знать про Марину, он её ни разу не приводил, и даже маме про неё не рассказывал – как тут в голове мелькнуло ещё одно осознание.
— С кем это – с вами? Ты себе друга придумал? — с подозрением спросил Саша. В его голове что-то щёлкало, как будто отходили заложенные уши. Он что-то тягостно вспоминал, хотя не хотел.
— Гномик мой друг! — так же гордо ответил Борька, и Сашу передёрнуло. Всё тело разом обдало жаром, а потом сразу холодом – школьная рубашка тут же прилипла к телу.
— Отойди, мелочь, — отпихнув брата в сторону, саша кинулся по коридору квартиры, задел антресоль, пронёсся мимо двери, за которой всё ещё ругались родители. Ему было не до них. Рука, скользкая от пота, схватила дверную ручку, и Саша ввалился себе в комнату.
— Он же здесь был… В старой палатке… — выдвинув самый нижний ящик платяного шкафа, Саша выкидывал из него наволочки, рваные простыни и непонятно откуда взявшиеся ветки и хвою. Деревянного человечка, что разговаривал с ним в детстве, Саша не находил. За его спиной раздался тоненький смех Борьки – и к этому смеху явно примешивался чей-то ещё.
— Ты что, в мой шкаф лазил?! Нафига?! — резко обернувшись, Саша встретился лицом к лицу со своим младшим братом. Тот сунул руку в карман штанишек и медленно вытягивал из него что-то чёрное.
— А мне Гномик подсказал, — с улыбкой ответил Боря, наконец обнажая своё сокровище. — Он сказал, что ты плохой, что ты с ним больше не играешь. Ты ему в рот носок пихнул. Он плакал, звал тебя, а ты не приходил…
Теперь Саша слышал этот плач – надрывный, гаденький, похожий скорее на смех. Игрушка из детства, рассорившая весь их дружный двор – она, казалось, ещё больше ссохлась, пошла трещинами по вонючему дереву. Раззявленный рот ухмылялся, будто у Гномика наступил самый лучший праздник.
— Выбрось его! Выбрось, я кому сказал! — скомандовал Саша, но знал, что брат не послушает. Когда-то Саша, помнится, часто забирал его игрушки, рассудив, что малыш не сможет с ними поиграть так, как это положено – и вот теперь брат забрал его игрушку, ту самую, что сама объясняет, как с ней играть. Боря поднёс деревянного карлика к уху, притворился, что слушает. Саша тоже услышал, хотя сидел в другом конце комнаты.
— Саша плохой, Саша мне носок в рот засунул… Давай-ка мы тоже что-нибудь Саше в рот засунем? Чтобы знал?
Боря радостно кивнул – и уже в следующий момент сидел поверх Саши, с несвойственной ребёнку силой прижимая того к полу. Саша барахтался под шестилеткой, не в силах того скинуть, и сам в это не верил – он был больше, старше, сильнее, его не должен одолеть дошколёнок! Боря давил на грудь брата, словно камень – тяжёлый и мучительно-горячий, словно был он не ребёнком, а раскалённым докрасна утюгом.
— Запускай торпеду, Борька! — скомандовал Гномик в ушах у Саши, и в его открытый в попытке закричать рот вдавился кончик острой гномьей шапки. Царапая язык и нёбо, Гномик продвинулся глубже, почти что задевая корень языка – к горлу подкатила тошнота, и Саша задёргался, способный лишь на мычание и хрип. Дышать становилось всё труднее, перед глазами задёргались чёрно-красные мушки. В ушах оглушительно выл гномий смех.
Тут смех Гномика вдруг затих, и сквозь него прорвался другой звук – отрывистый и резкий женский крик. Через мгновение Борю сорвали с Сашиной груди, а деревянную игрушку, уже наполовину протолкнутую в глотку, резко дёрнули вверх — за ней потянулись ниточки кровавой слюны. Как только рот освободился, из него тут же хлынула рвота – Саша едва успел перевернуться на бок, чтобы не задохнуться. Сфокусировав глаза, он увидел, как папа прижимает к себе Борьку – тот ошалело озирался, будто не понимал, почему все так вдруг всполошились. Чьи-то руки обняли и Сашу, помогли ему сесть, утёрли слёзы с щёк и рвоту с губ и подбородка. В темноте белело напуганное мамино лицо.
— Это что такое было… Это как так… — шептала женщина, покачивая головой, будто не веря в то, свидетельницей чего только что стала. Подняв к глазам извлечённую из горла сына деревянную игрушку, она смотрела на неё, будто не видя – и тут зажёгся свет. Это папа, с хнычущим Борькой наперевес, добрался наконец до выключателя.
Саша будто в замедленной съёмке смотрел, как расширяются зрачки его матери. Тогда, четыре пять лет назад, она едва рассмотрела игрушку – сейчас же Гномик предстал перед ней во всей красе. С губ женщины, резко побелевших, сорвалось сперва бранное слово на русском, которое Саша уже прекрасно знал, но в жизни не повторил бы при родителях, а потом – на её родном языке.
— Майтас габалс… — прошептала Сашина мама, а потом произнесла слово, которое Саша не уловил – потом, уже годы спустя, он специально искал его по словарям, но так и не нашёл. Выражение, что он увидел на лице мамы в тот день, Саша не забыл до конца жизни – это было лицо человека, вспомнившего что-то настолько ужасное, что он готов на всё, лишь бы вновь это забыть.
* * *
Саша так и не узнал, что мама сделала с Гномиком после. Скорее всего, выбросила или разломала – Саша сильно сомневался, что мама стала бы его жечь, учитывая, как сам Гномик любил игры с огнём. Вся семья коллективно пыталась забыть – ради Борьки и ради себя самих. За год, оставшийся до школы, Борька выправил поведение, и уже второго сентября притащил домой друзей из класса – Саше с Мариной пришлось тогда идти в кафе, чтобы не проводить весь вечер в окружении галдящих детей.
Вспоминать об этом сейчас было даже забавно – глядя на то, с какой радостью Марина носится по траве с их двумя щебечущими и звонко смеющимися девочками, Саша не мог не испытывать любовь ко всем детям мира, просто так, заочно. Девчонки полюбили дачу всем сердцем – и продавать её теперь было как-то даже неловко.
— Ну, твоё наследство, ты и решай, что с нею делать. Или Борису передари! — пожимала плечами Марина, а Саша отвечал, что Борису дача нафиг не сдалась, он вообще в Архангельск уезжать собирался. Сегодня они приехали лишь посмотреть, что да как, и, может, собрать все вещи, которые будет жалко продать вместе с дачей.
— Вы тут отдыхайте, я разберу ещё бумаги, и будем чай пить, — не выпуская из поля зрения девочек, занятых теперь копанием в песке, Саша перелистывал толстые семейные альбомы, покоившиеся в коробке с чердака. На него глядели пожелтевшие от времени прадеды, прабабки и прадяди – а один альбом, где фотографии были подписаны латиницей с причудливыми чёрточками над буквами, вызвал у него особый интерес. Всё, что напоминало о матери, вызывало сейчас ноющую боль в груди – и всё же Саша не мог не пролистать и его.
— Это совсем старые фото… Это, видно, их дом… О, а вот эта вот девочка – это, похоже, уже мама…
И правда – в подписи к чёрно-белому фото улыбающейся девчушки угадывалось знакомое имя, пускай и написанное непривычно. Рядом стояла дата – первое января совсем далёкого года. Девчушка с фото была нарядно одета, у стульчика, на котором она сидела, стояла деревянная коробка, прислонённая к ножке – а на коленях девочки, в складках её светлого платьица, темнел чёрный предмет, напоминающий деревянный ножик с острым кончиком.
Вглядываясь в предмет на фото, Саша ощутил, как холодеют его руки. Он забыл, давно уже забыл, но начал вдруг вспоминать – и рот его наполнился вкусом гнилого болота.
— Так вот ты кому был подарком… — одними губами прошептал Саша. И с чего он тогда решил, что коробка в цветастой обёртке и впрямь была для него?
Саша отходил от воспоминаний, в мир постепенно возвращались звук и цвет. Он вновь выглянул за дверь – там щебетали птицы, светило летнее солнце, а его жена и две дочери выкапывали что-то из песка – уже виднелся угол тёмной деревянной коробки.
Сложив фото напополам и засунув в карман брюк, Саша вышел во двор – звать своих девочек оставить всю эту возню и идти пить чай, пока не стемнело. Дачу они всё-таки, наверно, продадут – а вот эту фотографию он точно себе оставит.
Чтобы никогда больше не забывать.