Короли ничем не владеют. Они только царствуют.
Экзюпери. Маленький принц
Зачем мне зеркало с собственным отражением? Оно переполняет меня тоской.
Экзюпери. Цитадель
— Дружище, тебе же никогда ничего не снилось.
— Именно. В ту ночь мне что-то попыталось присниться.
Со школы Тошу называли Антуаном. Он всё время что-то читал или писал. В перерывах между чтением и письмом — рассказывал о прочитанном и написанном. Спасибо, что не просил прочитать написанное. Понимал, что я не осилю. И мне будет неловко. Ставить кого-то в неловкое положение Тоша не хотел. Он вообще отличался врожденной чуткостью и тактичностью. К друзьям относился особенно бережно. И к друзьям друзей. И вообще к любому собеседнику, если тот проявил искренность. Поделишься с Тошей чем-то сокровенным — тут же попадаешь в зону его ответственности. Как будто он тебя приручил. Да он и приручал, натурально приручал бережным отношением. Здесь не было соевой фальши или бесхребетной терпимости. Была чуткость, которая не только слушала, но и звучала. Так звучит нравственный стержень, вызывая отклик даже в самой черствой и грубой душе.
Ответственность за прирученных роднила Тошу с маленьким принцем. Да они и внешне был похожи, как будто Экзюпери срисовывал своего героя с героя нашего. Разве что желтого шарфа Тоша не носил. Он в принципе недолюбливал желтый цвет: называл его марким, загрязненным и тошнотворным. Пожалуй, более резкой характеристики в адрес чего-то или кого-то от Тоши я не слышал.
Рисовать он не умел, поэтому регулярно просил друзей что-нибудь изобразить. Без оттенков желтого, разумеется. Например, какое-нибудь животное с белой шерстью. Его завораживало, как карандаш выдавливает фигуру из фона, как резец не добавляет, но отсекает лишнее от цельного куска мрамора. Черные линии порождают белый образ. Мы всё ждали, когда он попросит нарисовать овечку. Не дождались. По второму кругу играть в одну и ту же игру маленький принц не хотел.
Еще Тоша регулярно приводил в порядок свою планету. Вот идем мы компанией, болтаем. И регулярно замедляем шаг, чтобы Тоша мог подобрать пустую бутылку или упаковку от бургера и донести до ближайшей урны. Мой товарищ не стремился в одиночку убрать с улиц весь мусор. Не призывал следовать его примеру, не бравировал, не превращал уборку планеты в шоу. Бумажка тут, окурок там — и дальше метров двадцать двигаемся без остановок. Нить разговора не прерывается, общий темп прогулки не сбивается. Все привыкли. Посмеивались, читая в пабликах, как туристы удивляются чистоте нашего города.
В умеренной чистоте поддерживал Тоша и своё жилище. Скромную квартиру в далеко не скромном районе. Из нашей компании почти все успешно, хоть и не без труда, поступили в столичные вузы. Первые четыре года собирались вместе редко. Кто учился и уже подрабатывал, кто учился и еще раз учился, кто (не будем показывать на меня пальцем) вовремя забил на формальности и лихорадочно искал способ быстро конвертировать мозги в бабло. Пути наши расходились всё сильнее.
И как же мы все знатно приху… Простите мой французский, больше подобного не повторится. Мы удивились, когда получили приглашение отпраздновать окончание бакалавриата не в общаге или глубоком подмосковье, а в однушке в новом ЖК. На стыке старой и новой (в то время еще совсем новой) Москвы соединились преимущества двух миров: одуревшего от благ цивилизации мегаполиса и пригородной пасторали с ее природой. Гуляя по обширной ухоженной охраняемой территории с парками и прудиками, провожая взглядом зарывающиеся в подземную парковку спорткары и гелики жильцов, восхищаясь изяществом и продуманностью местной архитектуры, мы молча гадали — откуда у вчерашнего студента-гуманитария средства на съем жилья в таком козырном месте. Не сговариваясь, решили не донимать нашего маленького принца вопросами. За годы дружбы он приучил нас к тактичности.
Засиделись до глубокой ночи. Хотели наговориться, насмеяться и нафилософствоваться впрок. Чувствовали, что таких встреч со временем будет только меньше. За разговорами о вечном и преходящем я не заметил, как гости стали разбредаться. Кому-то с утра на работу, кто-то жил на другой окраине столицы, кто-то не выдержал мыслей об истаивающей юности. А я остался. Мне спешить-то особо было некуда. Боты, битки и нейросетки тогда только набирали популярность, и я на правах запрыгнувшего в первый вагон мог оставить добычу золотишка из шахт на откуп цифровым пионам. Меня подтачивала смесь белой зависти и природного любопытства, поэтому я позволил внутренней овце вылезти из удава и боднуть прирученного тактичного лисенка. Да, благодаря общению с Тошей в наших душах жили не ауф-волки, а овцы, лисы и прочие удавы.
— Тебе отсюда ездить недалеко? — начал я издалека, когда мы остались один-на-один.
— Можешь занять диван, — Тоша по-своему истолковал мой словесный маневр.
— Спасибо, конечно, но я не про это. Почему именно здесь? Далековато же. И дороговато, наверное.
— Небо. Отсюда хорошо видно небо. И мало огней.
Тоша любил открытые настежь окна. И чтобы никаких штор. На звезды он тоже часто смотрел. Мечтал своими глазами увидеть комету. А еще лучше — астероид.
— У кометы яркий огненный хвост, как у лисы. Я ее сразу увижу, если она пролетит мимо Земли. Но если я не увижу огненного хвоста, то буду точно знать, что никакой кометы рядом не пролетало. Понимаешь? Это значит, каждый раз я буду смотреть во тьму космоса и осознавать, что моя мечта снова не сбылась. Поэтому я мечтаю об астероидах. В мой телескоп их не разглядишь, ведь у них нет хвоста. Я могу думать, что прямо сейчас по звездному небу летят потоки астероидов. И тот факт, что я их не вижу, ничего не поменяет.
— Видишь суслика? — в ответ на мою реплику Тоша слабо улыбнулся и приник к окуляру телескопа.
Жилой комплекс был отделен от соседнего района лесным массивом. Осталась у власть имущих такая привычка: выбрасывать людей в чистом поле с минимальным запасом необходимого, а то и без оного. Засветка от мегаполиса сюда, действительно, пока не дотягивалась. А дом Тоши располагался, что называется, в первой линии. Окна выходили на пустырь. За пустырем — не то большой сквер, не то маленькая роща. Еще дальше — домики высотой не больше трех этажей. С жилкомплексом их связывала простая формальность. И дома дореволюционной постройки, и современный комплекс располагались на улице Швейка. Но до исторической части, до истока этой улицы идти нужно было минимум полчаса через лес по широкой ухабистой грунтовке. Без освещения.
— Антуан! — тот мотнул головой, не отрываясь от телескопа. — Так сколько времени на дорогу?
— Порядочно. Но я провожу его с пользой. Слушаю подкасты про космос. Ты их, наверняка, помнишь.
— Помню, что ты мне их скидывал, — не стану же я врать Тоше, будто я их слушал или хотя бы открывал.
— Как думаешь, я могу отличить научпоп от конспирологии?
— Эээ… Ну, думаю, каждый в здравом уме сможет. У конспирологов музыка такая на фоне зловещая: тум-тудуду-тум-тудуду. От них власти всё скрывают. Земля у них плоская, пришельцы к нам прилетают, а галактику скоро съедят нибирунги с Нибиру. И они еще пафосно так нагнетают. А в нормальной науке всё достаточно скучно.
— Хорошо. Значит, я всё правильно делаю.
— Что делаешь?
— Ищу ответы. И ты зря, наука не скучная, она осторожная. И правильно. В космосе надо быть предельно осторожным. Если что-то очень хочет быть изученным, это подозрительно. Лучше от него отбежать на безопасное расстояние. Правильный объект лежит и терпеливо ждет, когда его начнут изучать.
— Тош, ты там под луной не перегрелся? Всё нормально? Куда и как ты собрался бегать в космосе? Почему у тебя там объекты, блин, лежат?
— А? — он наконец-то оторвался от телескопа. — Да, я что-то утомился. Прикинь, когда на луну смотрю, она размывается. Как клетка перед делением.
— Видишь, у тебя уже в глазах двоится. Ты давно спал? Видок у тебя...
— Спал? — Тоша привстал на носки, затем на пятки, затем снова на носки. — Про отбежать это я так, образно. Улететь, отбуксироваться. Отвести взгляд, для начала. А правильные объекты лежат… Ну тоже образно. Лежат, никого не трогают. Летят, никого не трогают. Живут своей жизнью. Но лучше пусть, конечно, лежат. Ты же лежишь, когда спишь.
Решив, что пассажир не спал всю дорогу, я попытался высадить его прямым вопросом.
— Откуда у тебя деньги, чтобы смотреть на звезды из такого козырного места?
Тоша смущенно улыбался. Бьюсь об заклад, в мыслях он продолжал разглагольствовать о правильных и неправильных объектах. Так и застыл, привстав от счастья на носочки. Таким счастливым я видел его лишь однажды: когда мы зачитывали комментарии туристов о чистоте нашей городской планеты.
— Скажи честно, нашел богатую милфу, которой было не с кем о космосе поговорить?
Тоша покраснел и кивнул. Выдвигать более скабрезные версии я не рискнул. Он ведь и с ними согласился бы! И как потом за руку здороваться? Мне стало неуютно.
— Ладно, я это, пойду.
— Ты не мешаешь, — Антуан снова по-своему истолковал мои слова. — Мне для наблюдений свет не нужен. А подкасты я и в наушниках могу послушать.
Возможно, не следовало тогда оставлять его одного. Но, поймите меня правильно, он всегда был немного странным и мечтательным. Не спать пару дней для Тоши было в порядке вещей. Он мог засветло отправиться в поход, на поиски свежекошеного луга, чтобы поймать поэтический приход от запаха умирающего разнотравья. Там же, устроив скромную стоянку, исписывал тетрадь за тетрадью, пока не отключался без сил. Я тогда и представить не мог, чем обернется его новое увлечение и где залегают его корни. Да и сейчас не вполне понимаю.
Как бы то ни было, в ту ночь я с чистой совестью поехал тусить к корешу в подпольный казиныч. Карта не шла, числа и комбинации ускользали, разбегались от моей ментальной пятерни. Я не мог посчитать даже элементарное число сочетаний из пятидесяти двух по пять, не говоря уже об условных вероятностях. Не имея привычки тильтовать, я поехал домой. Но и там ни работа, ни отдых, ни сон не шли.
От нечего делать я включил один из Тошиных подкастов. Два деда ехали типа в поезде, к ним в купе подсаживались другие деды. Они пили алкашку из лабораторных колб, вспоминали молодость, ругали Илона Маска за его сраный стар-линк. Кринж какой-то. Непонятно, на кого рассчитано. Хотя, вон, Тоше заходит. Ради интереса прислушался, о чем они втирали. Что-то про кварки, черные дыры и десятимерные пространства. Вроде никакой конспирологии. Да не вроде, а точно. Всё строго в рамках академической науки, пусть и на уровне старших классов физмат лицея. Значит, в этом плане за Тошу можно быть спокойным — под влияния плоскоземельных эфирщиков он пока не попал. С этой мыслью, под дедовские разговоры, я и уснул.
Снилась, как обычно, всякая ссанина. То ли дым в Крыму, то ли Крым в дыму. Толпы людей, приветствующих кого-то или просто что-то празднующих. Величественные линкоры, эсминцы и авианосцы с триколорами. Самолеты, оставляющие белые, синие и красные треки конденсата. Кучевые облака, меняющие округлость на угловатость, складывающиеся в белоснежные кресты с двойными перекладинами. Кресты то чернеют, то вновь белеют. Рассвет во льдах. Солнечные лучи прознают ледяную глыбу, высекая изо льда игральные кубики. Кубики падают в бокал с розовым вином. Точки на гранях смазаны, искажены. Я с трудом различаю тройку — три жирных круга красного цвета, обведенные красной окружностью. Семерку — почему-то римскую. Она на знаменах легиона, входящего маршем в опустошенный пожарищами Рим. Перевернутую литеру А, которая превращается в большую чашу, переполненную всё тем же розовым вином. «Громокипящий кубок с неба» — догадываюсь я и просыпаюсь, потому что пипец как ссать приспичило.
Сделав свои дела и уже стоя под прохладным душем, осознал странность. Обычно я быстро забываю сны, особенно такие. Этот же бред до сих пор стоит перед глазами. Именно бред! Мне регулярно снится что-то сложное, многоплановое, но там всё четенько в плане сюжета, метасюжета и прочей интертекстуальности, на которую сейчас все наяривают. А тут — просто нагромождение ярких, но эклектичных образов. И ощущение, что тебя нагрели. Обещали Герберта и Салливана, а показали женский стендап. Выхолощенные — во, как называл такие сюжеты знакомый мозгоправ, когда, громко матерясь и подпрыгивая, учил меня самостоятельно толковать сновидения.
Вдруг я тоже выхолостился? Или в холостяках задержался? Может, у меня выгорание? Отгоняя мысли, врубил холодную. На время отпустило. Агрессивно обтерся махровым полотенцем, врубил комп, открыл последний код. Пялился в него, как баран на новые ворота. Потыкал по вкладкам, где у меня всякие статьи по крипте и нейросеткам. То же самое. Плюнул. Выключил комп. Стал ходить по комнате. На глаза попался смартфон. Хотел дальше подкасты про космос послушать. Разряжен. Конечно, всю ночь дедов в поезде про советские времена — ууууу! — слушать: тут любой сядет. За анекдот. Поставил телефон на зарядку. Снова включил комп. Открыл подкаст там. Бу-бу-бу, космос, фотоны, реликтовое излучение, разбегание галактик. Надо же! Отпустило. Даже код осмысленно смог читать. Ради интереса зашел в онлайн-покер. Никаких мани, только фишки — я того рот сверлил за свои же деньги на себе эксперименты ставить. И правильно сделал, потому что вчерашняя беспомощность вернулась. Ни чужих, ни своих комбинаций не понимал и не чувствовал.
Быстро спустив весь запас бесплатного сыра, плюнул на это дело и отправился к Тоше. Сейчас я беспокоился больше о себе, чем о нем. Да и душевное здоровье старого товарища не внушало опасений — он всегда таким был. Внезапное обогащение — вот, что могло сослужить ему дурную службу. Быстрые деньги опьяняют. Сам через это проходил. Не хотелось бы, чтобы Тоша, как я года два назад, загремел в центр реабилитации наркоманов. Вылечить-то меня вылечили. Поломали в обратную сторону. Да так, что отбили всякое желание притрагиваться к чему-то серьезнее коньяка. Никому такого лечения не пожелаю, особенно Тоше. Но его состояние не было похоже на результат употребления запрещенных веществ. Если только эти самые вещества не содержатся в знаниях о вселенной. И в книгах.
Книги были разбросаны тут и там. Вчера их не было: видимо, Антуан не хотел смущать гостей. Корешки и обложки говорили за себя. Тошу потянуло не в ту степь. Удивительно, как при нулевых математических и технических знаниях он каким-то шестым чувством избегал любой псевдонаучной ерунды. А тут! Толкование сновидений, золотая ветвь, хроники Харона — это еще куда ни шло. Но встречались и явно оккультные талмуды: пустота порождающая, шрам в небе, Ligatura Analitica, сны ключевых дел мастера в пяти томах (любил мужик поспать!), тайная доктрина мадам Блаватской. Языков праматерь! Это что, Кастанеда?!
Поторопился я вчера с выводами, решив, что Тоша миновал шизотерическую пучину.
В углу, прямо на полу шалашиком лежала потрепанная книженция. Обложки не было, на корешке крошево от клея. Поднял, пробежал глазами. Две девицы флиртуют с незнакомцем, уламывают снять маску. Прижал и чуть сдвинул большой палец, заставив страницы мелькать. Ни одной картинки.
— Пьеса? Или сценарий для порнушки? Они мужика в итоге раздели на тройничок? — в дневное время шансов вывести Тошу на диалог было больше, потому что не было звезд.
— Ерунда. Мне её всучил нищий, шатающийся около книжного развала. Кое-как дочитал до второго акта и бросил. Ту мач туманно.
— Ты же любишь забористую художку.
— Мне сейчас не до художеств, как видишь, — он многозначительно окинул взглядом домашнюю книжную ярмарку.
— Вчера так и не ложился?
— Читал. И позавчера тоже. Знаешь, как Марк Твен говорил? Старайтесь не спать — во сне слишком часто умирают.
— Какой кошмар! Прилег подремать и — брык!
— Не паясничай, пожалуйста. Более трех тысяч смертей ежегодно. Как думаешь, от чего они умерли?
— Сердце? Старость?
— И молодые умирают… Вспомни истории, когда человек проснуться не может. Вроде проснулся, встал — а это снова сон.
— Сон во сне, как в Начале с Ди Каприо.
— Да-да-да. И есть всякие техники, чтобы специально засыпать во сне, но тут наоборот. Человека что-то не выпускает из сна. Только неимоверным усилием воли он просыпается.
— Может, это форма сонного паралича. Там одна часть мозга типа спит, другая не спит. Как у красивого дельфина.
— Бывает, что сон один. И во сне человеку очень страшно. Он просыпается в ужасе. И несколько дней ходит с пониманием: еще бы немного, и его бы затянуло, и не проснулся бы.
— Но ведь проснулся!
— Ошибка выжившего. Те, кто не проснулся, не расскажут о своем последнем сне.
— Тоша, от снов не умирают. Сны — это продукт нашего мозга. Мозг не дурак роскомнадзор на ровном месте устраивать.
— А если продукт был отравлен? Древняя часть спящего разума рождает иллюзию, чтобы скормить ее более молодым слоям мозга. Вот что, если на каком-то этапе в эту пищу Морфея что-то подмешали? Ты читал «Последний сон Игната Петровича»? Вымысел, но там как раз очень точно всё передано.
— Читал. Там у мужика как раз сердце остановилось.
— Ну что ты заладил? Сердце-сердце. Давай поменяем причину и следствие местами. Ты говоришь, человеку снится жуть, потому что плохо с сердцем. А я говорю, что во сне можно столкнуться с силой, которая тебе устроит хоть три инфаркта. Среди тех, у кого сердце не выдерживало, были и молодые, и абсолютно здоровые.
— Такой страшный сон, что сердце не выдержало? Ну знаешь, они бы тогда не от инфаркта умирали, а от поноса.
— А кто сказал, что сон должен быть страшным? Нет, я не про содержание сна. Я про силу, которая во сне приходит. И которая для мозга страшнее смерти.
— Антуан! Поздравляю! Ты придумал дедушку Фредди. Меньше читай дедушку Фрейди.
— Кстати, о нем. Тыжпрограммист. Можешь сделать базу сновидений? Если мне не веришь, то пусть машина тебя убедит в наличие аномалии.
— Это не так работает...
И знаете, я даже пытался! Позже, гораздо позже, когда появились соответствующие инструменты. Честно, пытался! У меня не получилось. Слишком много возни с входными данными. Мне тогда показалось странным, что такой базы нет. Интересное было бы поле для исследований. Написал знакомому психоаналитику. Черт меня дернул объяснять — зачем. В ответ меня в голосовом сообщении минут пять материли. Потом, правда, мозгоправ успокоился и прислал кое-какие дневники сновидений. И подсказал, где и у кого можно еще наклянчить. Прогнал я эти тексты через языковые модели. Какая ж забористая чушь людям иногда снится. И знаете, дед с сигарой был недалек от истины. Он писал, что сны базируются на наших дневных впечатлениях. И этого достаточно! Зачем было прикручивать туда какое-то бессознательное, Сверх-Я, символизацию? Просто люди друг друга целый день членами обкладывают — вслух и мысленно. Вот половые органы им и снятся. Во всех ракурсах.
Тоше я тогда не стал объяснять, почему его идея с базой данных снов не взлетит. Да он и не нуждался ни в моих объяснениях, ни в моих аргументах. В его взгляде, осанке, мимике проступало нечто царственное. В голосе зазвучали непривычные нотки. Он всегда был романтиком, сомневающимся, ищущим ответы, задающим вопросы, готовым вслушиваться в людей и природу. Сейчас же он не спорил и не спрашивал, но проповедовал истину. Истину, которую сам до конца не понял, но чья вуаль уже застилает ему глаза.
Глаза… Действительно, в глазах моего друга плясали язычки хладного пламени. Так горит натрий. Раньше Антуан смотрел на мир широко распахнутыми удивленными глазами, и в них отражались звезды. Он бредил поэзией, малой художественной прозой и космосом. Даже в истории о маленьком принце его восхищала не только литературная, но и космическая составляющая. Одна мысль о том, что можно жить на своей маленькой планете, приводила его в щенячий восторг.
Но в тот день передо мной стоял герой не грустной детской сказки, но эсхатологической Цитадели. Неестественный напряженный прищур, как будто человек только учится снисходительно смотреть сквозь тебя. В его взгляде я почувствовал власть, фанатизм неофита и страх. Но это был мой и только мой страх.
Говорят, глаза — зеркало души. Но мы же не можем посмотреть себе в глаза, так? Значит, глаза — зеркало для души, для чужой души. Чьей? Того, кто смотрит нам в глаза. Если мы разрешаем человеку смотреться в наше зеркало, то его отражение неминуемо оставляет там отпечаток. Поэтому мы спим с закрытыми глазами! Во сне у нас нет защиты, нет возможности отказать. И если кто-то или что-то посмотрится в наши глаза, пока мы спим…
Эти странные, абсурдные, несвойственные мне мысли обрывками пронеслись где-то на краю сознания. Я могу вспомнить (реконструировать!) и связно изложить их только сейчас. Тогда эти измышлизмы мелькали у меня в голове не потоком, не текстом, но отдельными буквами, словно кто-то быстро-быстро листает страницы. Однако душевное смятение было достаточно сильным, чтобы отразиться на моем лице. Тоша это заметил.
— Ты начинаешь меня понимать, — произнес он немного снисходительно. — Тебе тоже снятся эти сны.
Да, я понял — точнее, вспомнил — кое-что другое.
— Тоже? Дружище, тебе же никогда ничего не снилось.
— Именно. В ту ночь мне что-то попыталось присниться.
Холодный натриевый огонь погас. На меня вновь смотрел старый добрый Тоша, задумчивый, мечтательный, но порядком напуганный. Запуганный собственными фантазиями и измышлениями.
— С этого момента поподробней. Что тебе пыталось присниться?
— Это я и пытался выяснить последние два года. Сам видишь, какую макулатуру приходилось читать.
— Выяснил?
— Кое-что. И знаешь, где я нашел ответ? В космосе!
— Приехали. Что, облучают нас? Шапочку из фольги нужно одеть?
— Да! Только мне она не нужна! У меня своя, собственная, от рождения.
Я мысленно поблагодарил Тошу за то, что он не принадлежал к тем ублюдкам, которые неутомимо исправляют естественное «одеть» на чистоплюйское «надеть». А в слух сказал:
— Не улавливаю. Говорят, в рубашке родился. А ты в шапочке?
— Я никогда не видел снов. И до сих пор не вижу. Мне не снится ничегошеньки.
— Ааа… А тут со дна постучали.
— Да. Не со дна. Из космоса. Проснулся от ощущения, что ко мне кто-то рвется в чертоги разума, а вход найти не может. Я сразу понял, что это какая-то внешняя сила. Слепая, могущественная, не привыкшая получать отказ. Мое неповиновение ее озадачило, заинтересовало, разозлило. Периодически она предпринимает очередную попытку штурма, но безрезультатно.
— Космос-то здесь каким боком? Почему не демоны, не призраки, не Крюгер?
Антуан посмотрел на меня с легкой иронией.
— Ну это же сказки для детей. Зачем плодить сущности?
— Инопланетяне? — я просвистел мелодию из секретных материалов.
— Брось. Они давно бы с нами на связь вышли. Мы их не видим и не слышим. Они нас, похоже, тоже. Значит, считай, что нет их. И незачем голову забивать.
Обнадеживало, что хотя бы инопланетян Тоша не стал приплетать. В пришельцев он никогда не верил, отмахивался только. Единственный внеземной разум, существование которого он готов был с радостью признать, давно умер от укуса змеи. Друг, меж тем, продолжал:
— А сны мы видим. И что-то во снах нас видит. Или видит нас при помощи снов. Смотрит нам в глаза, когда они закрыты. Что такое зрение? Восприятие и обработка части электромагнитных волн. Значит, и здесь действует какая-то внешняя сила, какое-то поле, какое-то физическое взаимодействие одной материи с другой материей. А как сейчас изучают фундаментальные взаимодействия? С помощью длительные астрофизических наблюдений.
— Ну, еще на адронном коллайдере.
— В микромир я лезть боюсь, там нужно хоть каким-то математическим складом ума обладать. А мой склад забит литературой да подкастами о космосе. Да и все квантовые эффекты, как я понял, скрадываются при переходе на наш макроскопический масштаб.
— Правильно понял. Коллапс волнового пакета, всё такое… — какое «такое», я сам не понимал, поэтому радовался направлению беседы.
— А космические объекты и гравитация на нас влияют прямым образом. Луна вызывает приливы, релятивистские эффекты сдвигают орбиту Меркурия, реликтовое излучение обычной параболической антенной можно уловить. Логично предположить, что странные сны и ощущение космического ужаса во сне — это то, как наш мозг реагирует на определенные волны, которые иногда проходят через Землю. Никакой мистики. Эта сила из снов не просачивается из какой-то бреши в реальности. Она такая же законная часть реальности, как гравитация.
— Скажи еще, что нам снится черная материя.
— Сам ты черный.
— Осуждаю, не поддерживаю!
— Но ты прав, нам действительно снится материя. Но не темная, а какая-то другая. Я называю ее желтой.
— Почему желтой? Ты же не любишь желтый цвет.
— Ну, я такой ее представляю. Грязно-желтая, лоскутная, похожая на складки облезлой старой мантии.
— Тааак… Допустим. И что она делает?
— Мешает нам познавать мир. Помнишь, я тебе вчера говорил, что нормальные объекты лежат и ждут, когда их будут изучать? И еще говорил, что если какой-то объект хочет, чтобы его изучали, то это опасно и подозрительно.
— Помню. Ты говорил, что от такого объекта надо бежать на другой край космоса.
— Совершенно правильно! И наши мозги это понимают. Когда желтая материя вторгается в наши сны, мы убегаем, стараемся проснуться. Желтая материя притягивает нас, ну или притягивается к нам. Всё по законам гравитации. А мы этого притяжения всеми силами пытаемся избежать. Все, кроме безумных пророков.
— А что с ними не так? Они же вроде в шапочках из фольги ходят.
— Нет, то просто больные несчастные люди. А я про тех, кто оставил след в истории благодаря своим мрачным прозрениям. Дельфийский оракул, Нострадамус, Иоанн Богослов…
— Еще бабу Вангу вспомни. Тоша, их предсказания же либо не сбывались, либо до нас не дошли, либо мы их слова за уши притягиваем и, как сову на глобус, натягиваем.
— Неважно, сколько пророчеств сбылось. Важно, что существуют самосбывающиеся пророчества.
— Неважно, кто пукнул, важно…
— Ты будешь меня слушать?
— Молчу.
— Допустим, тебе приснился кошмар. Кровавый пир, эпидемия, война, смерть всех друзей и родных. Что ты сделаешь?
— Ну, проснусь, наверное.
— Совершенно правильно. Даже если тебе придется досмотреть сон до конца, у тебя будет желание как можно дальше от этого дистанцироваться. И ты вряд ли побежишь всем про свой сон рассказывать.
— Да я его забуду, скорее всего. Я быстро сны забываю, — здесь я слукавил, потому что вчерашняя фантасмагория упорно не выходила из головы.
— То есть ты оттолкнешь от себя плохой сон. И сам от него оттолкнешься. У безумцев, у злых безумцев, всё наоборот. Они запоминают кошмары, цепляются за них, фиксируются. Бегут всем рассказывать, пытаются преподнести как откровение. В каком-то смысле это действительно откровение, но далеко не божественное. Если такой безумец соберет вокруг себя сторонников, которые тоже верят в якобы пророческий сон, то что будет?
— Секта будет.
— Секта. Они могут непосредственно воплощать текст пророчества в жизнь. Творить беспредел, приносить кровавые жертвы, как ацтеки. А могут бороться с пророчеством. Например, решат, что человечество нужно очистить от греха — и тогда удастся избежать апокалипсиса. Догадайся, что они для этого будут делать?
— Насаждать свою веру, подавлять волю адептов, пудрить людям мозги. Классика.
— Совершенно правильно. И, пытаясь на словах бороться с пророчеством, они сами развяжут войну, устроят голод, откроют ворота эпидемиям, преследуя ученых и врачей. Заметь, как много деструктивных культов, где адептам запрещено переливать кровь, предохраняться, посещать психотерапевтов и психиатров.
— Я смотрел мужика, который на Сарумана похож, он много про секты рассказывал. И ты думаешь, всем главным культистам снились, ээээ, желтые сны?
— Может, не всем. Это пока модель того, как желтая материя проявляет себя. Нормальные люди ее отталкивают, безумцы притягивают. Нормальный человек, не сумевший сбежать от желтой материи, либо умирает от ужаса, либо сходит с ума.
— Это всё можно объяснить с помощью психиатрии и нейронаук. А ты мне космос обещал показать.
— Хорошо. Посмотри на космические масштабы. Вселенная почти полностью, на девяносто пять процентов, состоит из темной материи и темной энергии. Темная материя не вступает с нами в электромагнитное взаимодействие: не поглощает и не излучает свет. Ее существование подтверждается только косвенно, благодаря гравитационному линзированию. Ученые до сих пор не могут предложить удовлетворительного объяснения о природе и составе темной материи.
— То есть ты просто предлагаешь переименовать темную материю в желтую? I want to paint it yellow, yellow submarine.
— Нет, ты меня все-таки не совсем внимательно слушал. Нормальные объекты не жаждут с нами взаимодействовать. Темная материя — это более, чем нормальный объект. Ей на всех плевать. Она даже электромагнитизмом не обзавелась. А ты не думал, что нет никакой темной материи? Что это самая обычная материя, просто кое-что мешает нам ее изучать. Посмотри в окно. Почему мы не видим звезд? Потому что день. Свет нашей родной звезды заполняет небо, как бы заслоняя свет далеких звезд. Но наше Солнце просто светит, у него нет цели. А желтая материя хочет притянуть нас. Хочет, чтобы мы изучали и созерцали ее и только ее. Она, в некотором смысле, ревнует нас к каждому нормальному объекту. Поэтому она спрятала большую часть вселенной от наших любопытных глаз. Погрузила почти все нормальные объекты в вечный сон, и они перестали поглощать и излучать электромагнитные волны. Возможно, навсегда. К счастью для нас, ее власть не абсолютна. Пять процентов вещества и энергии она не смогла от нас заслонить.
— Пиииирожки с лопаты, — только и смог выдохнуть я. — А почему нормальные, как ты их называешь, объекты, не могут убежать? Люди же научились пробуждаться от кошмара.
— Я и об этом подумал. Кроме темной материи есть еще темная энергия. Это вообще искусственный параметр. Его ввели, чтобы объяснить ускоренное расширение Вселенной. А что, если никакой темной энергии тоже нет? Что, если Вселенная сама разбегается в панике, спасаясь от желтого диктата, от вечного сонного паралича?
— Тоша, ты точно хорошо слушал тех дедов из подкаста? Даже я, уже сонный, вчера понял кое-чего про научные модели. Нельзя просто взять и ввести волшебную букву, волшебный желтый знак, который якобы всё объясняет. Ты просто играешь словами. Вот есть темная материя, ее хотя бы можно изучать по косвенным признакам, по искривленному пространству. Что делаешь ты? Заявляешь, что темной материи нет, зато есть желтая, которая превращает обычную материю в темную. И темной энергии нет, это просто влияние желтой материи. Проблема в том, что с твоей желтухой мы вообще никак не можем взаимодействовать. Чем это лучше теории эфира?
— Мы можем с ней взаимодействовать. Через сновидения.
— А по-другому никак? Почему она, например, не излучает электромагнитные или гравитационные волны?
— Они ей не нужны.
— Замечательно! Но должно же быть хоть какое-то влияние на известные нам поля!
— Оно есть. Желтая материя глушит большую их часть. Она транслирует неведение. Излучает волны безумия, если тебе так проще.
— Но мы опять возвращаемся к наукам о мозге и сознании. А я тебя про реальный мир спрашиваю.
— Ты думаешь, что взаимодействуешь с миром на прямую? — в глазах Тоши вновь блеснул огонек превосходства. — Друг мой, мы видим не реальность, а искаженное отражение ее крохотного осколка. У нас здесь нет власти. Только трусливый трепет наших нейронов.
— Мы так-то изобрели всякие приборы...
— Чертежи для которых нарисовала наша нейронная сеть. На основании своих обрывочных знаний. Почаще смотри на небо днем, друг мой. Почаще вспоминай, что миллионы звезд всегда сияют тебе, но увидеть их при свете Солнца тебе не дано. Ни их, ни Луны. Но они продолжают быть. И кто знает, сколько лун над нами? В какие неведомые созвездия складываются звезды над руинами забытых городов?
— Получается, что и твоя желтая материя не всесильна. Днем-то мы не спим. Ну, обычно не спим. Не видим снов. Какое же солнце мешает нам наблюдать желтую материю днем, когда разум наш светит?
— Ни всполохи смертного разума, ни лучи земного светила не могут затмить желтой материи! Она сама — солнце всех солнц. Наше истинное солнце! Обратимся же лицом к солнцу.
Холодное желтое пламя полыхнуло в глазах Антуана, обдав меня смрадом безумия, и погасло. Мой товарищ, наконец-то, выговорился, выбился из сил и поплелся к дивану. Ему нужен был отдых. Я чувствовал себя не менее истощенным и опустошенным. В какие-то моменты я даже готов был согласиться со всем этим бредом.
— Пойду я. И знаешь что, — мне хотелось поставить точку: для себя, чтобы отсечь от своего разума многочисленные желтые щупальца этой гнилой философии. — Эксперимент. Без эксперимента всё это останется фантазией. Наблюдений за сновидениями и за космосом недостаточно. Добудь где-нибудь кусок желтой материи, да больше. Тогда поговорим.
— И что я буду с ним делать? — беспомощно улыбнулся Тоша.
— Поклей вместо обоев. Или вон, на окно повесь.
Мы оба беззвучно рассмеялись. Обстановка окончательно разрядилась. Желтый морок схлынул, оставив нас спокойно наслаждаться иллюзией реальности.
Конечно, я не удержался от собственного эксперимента. На обратном пути заехал всё в то же игорное заведение. Я не надеялся, что способность к сложному устному счету вернется ко мне. Было интересно, насколько глупые ошибки я могу совершить в состоянии столь сильного умственного истощения. К моему ужасу, эксперимент дал совершенно противоположный результат. Я вышел уверенным и абсолютным победителем из турнира на выбывания с пятью сильнейшими игроками. Считал ли я комбинации, пытался ли угадать стратегию и карты оппонентов? Нет! Я просто видел. Но видел я ни масти и ни ставки. Стоило мне прикрыть глаза, задремать за игровым столом — и в руках моих соперников вспыхивали и гасли звезды.
На одной раздаче мне пришла причудливая карта: определенно, это был король. Силуэт восседал на невидимом троне, держа в руках факел и череп. О том, что это король, уверенно говорил символ в углу: литера К, составленная из трех закорючек, похожих на вопросительные знаки. Масть карты определить не удалось. Да в этом и не было нужды, поскольку карта пришла сразу в двух экземплярах. Я просто не мог сбросить такую чудесную руку. Исход раздачи был предрешен. Я знал об этой предрешенности, а мои оппоненты — нет. Они полагались на стратегию, расчет, блеф, психологию. Но не на судьбу. В этом была их ключевая слабость, которой я мастерски воспользовался.
Другая раздача вышла не столь удачной. Я не сразу догадался, что «громокипящий кубок с неба» надо не просто сбросить, но смеясь, пролить на землю. К счастью, ближе к третьему кругу до меня это дошло, и я исправил ошибку, сведя потери к минимуму.
Так, раздача за раздачей, я оставлял оппонентов в полном неведении касательно вселенской предопределенности. И в этом была моя главная победа. Остальное — дело техники.
Провожаемый взглядами, полными уважения, зависти и верноподданнического почитания, я покинул игорный дом и направился в свою скромную летнюю резиденцию. Где с величайшим блаженством мы изволили отойти ко сну.
Во сне я вновь быстро пролистывал страницы безымянной книженции, которую подобрал с Тошиного пола. Картинок по-прежнему не было, но из строк текста складывались контуры пустого величественного трона. Трон обретал очертания и цвета, превращаясь в башню из слоновой кости. «Из моржовой!» — поправил я себя, — «Это же та самая башня из моржовой кости!». И вот я уже стою у ее подножия, на берегу бескрайнего темного океана. В воде отражаются не знакомые мне созвездия. Поднимаю голову. Небо беззвездно, безвидно и пусто.
С вершины башни раздается молитвенное пение. Я понимаю, что башня играет роль маяка, только вместо света здесь используется звук. Молитвы указывают путь кораблям, что движутся глубоко под водой, кверху дном. Неведомая флотилия медленно, но неумолимо приближается к мелководью. «Это ковчег и его малая группа поддержки» — догадываюсь. Скоро на поверхности покажутся их спины: деревянные, металлические или сотканные из плоти? Я не хочу этого знать, не хочу этого видеть. Зажмуриваюсь и судорожным усилием воли вырываюсь из объятий сна.
Утро расставило все по местам, принесло неожиданную свежесть ума. Вспоминая вчерашний разговор, я посмеивался. Надо же, чуть с головой в эту желтую жидкость не нырнул! Так и под золотым дождем очутиться недолго.
В делах мне сопутствовала удача. Я стал гораздо лучше ориентироваться в алгоритмах, коде, протоколах и трафике. Правда, все эти слова перестали нести для меня хоть какой-то смысл. Я оперировал предопределенностью. Моя стратегия поменялась. Большую часть времени и ресурсов я посвятил тому, чтобы сеять смуту на фондовых и криптовых рынках. Подкупал новостные каналы, шантажировал, распускал слухи, заказывал взломы почтовых ящиков или имитировал их. Разрушал репутации крупных компаний, игроков и аналитических порталов. Зачем? Затем, что я транслировал неведение.
Обзавелся новыми знакомствами. Правда, исключительно виртуальными. Эти люди категорически не желали показывать лиц, раскрывать имена. Я не знал о них ничего. Но на них можно было положиться. Раньше я бы решил, что они как-то странно изъясняются, но сейчас разум мой был чист и остёр. Смысл их текстовых сообщений становился мне ясен еще до того, как эти сообщения были мне отправлены. Я исходил из предопределенности, а это значит — я экономил львиную долю умственных ресурсов.
Примерно через два месяца пришло сообщение от Антуана. Меня слегка ударило током и укололо совестью. Как я мог забыть о друге? Наверное, стоило побеспокоиться о его состоянии. Быстро собрался и поехал к нему. У самых дверей мной овладела тревога. Я боялся увидеть друга в состоянии крайне неопрятном и болезненном, а его квартиру — захламленной.
Но все страхи тут же развеялись, когда меня встретил старый друг. Одетый с иголочки, бодрый, свежий. Квартира тоже сияла чистотой. Странных глупых книг нигде не было. Не было и зеркал: даже в ванной и прихожей. Правда, исчез и телескоп. Выходит, Антуан пресытился звездами. Жаль. С другой стороны, стало больше пространства и света. Да, в квартире было светло и солнечно. Даже слишком. И это несмотря на пасмурную погоду — пока я ехал сюда, накрапывал дождь, небо было затянуто серыми тучами.
Мы говорили обо всем на свете, как в старые добрые времена. Я сознательно избегал космической и сновидческой тематики, но Антуан сам перевел разговор в это русло.
— Слушай, друг мой, я перед тобой, некоторым образом, в долгу.
— В каком смысле?
— Помнишь, с чего вообще начался наш тогдашний диспут? Ты хотел знать, откуда у меня деньги на аренду этой квартиры. Так вот, я ее не снимаю. Это моя собственность.
— Чего?! Но это…
— Порождает новые вопросы, знаю. Я получил наследство. Баснословное. Не стал тебе тогда говорить. Ты бы принял это за…
— За отмазку! Да. И сейчас принимаю. Тош, откуда? Кто мог тебе его оставить? Мы же в соседних домах жили. Ты пойми, я без негатива, но твои предки они, как бы это, были одного уровня достатка с моими.
— Практически нищими. Я понимаю. Для меня самого это стало сюрпризом. Поэтому кроме космоса и снов я изучал и свою родословную.
— Испанские Габсбурги по материнской линии, а по отцовской — Габсбурги австрийские?
Антуан не улыбнулся, но и не отмахнулся. Доля правды в моей шутке была выше допустимого значения.
— Я думал, что произошла какая-то ошибка. Ждал, когда придут, всё заберут, ещё и судить будут за мошенничество. Боялся. Поэтому на звезды смотрел, о космосе думал. Там не так страшно. И сны, даже самые кошмарные, они заканчиваются. Не бойся снов, дружище. Тебе повезло, ты можешь их видеть. Пользуйся везением, досматривай их до конца, даже если будет страшно.
— Как я понимаю, никакой ошибки?
— Исключено! Там какая-то сложная цепочка наследования, дарственных, кровных уз. И в наследство мне достались не только деньги, но и подсказки. То время, пока мы не виделись, я ездил по архивам и, скажем так, памятным местам. Ты и представить не можешь, где я побывал. Такое и во сне не увидишь, и в соцсети не выложишь.
— Тем более, ты ими не пользуешься.
— Тем более.
— И что в итоге?
— Пока копаю. Раскопаю — дам знать. Это всяко интереснее и полезнее, чем на звезды часами смотреть и часами слушать лекции о космосе. Помнишь, какую я чушь нёс?
— Помню. Думал, ты в желтый дом отъедешь.
— Я тоже так думал. Потянуло меня тогда на безумие. Какие-то символы, сны, пророчества, знамения. И что я к ним прицепился? Взять хотя бы всадников апокалипсиса. Почему я решил, что нормальный человек должен их бояться? Сам посуди. Чума омолаживает популяцию, отбирает сильных и укрепляет коллективный иммунитет. Молодые, сильные и крепкие лучше послужат королю, из них получится хорошее войско.
— Какому королю? — я вспомнил покерный турнир.
— Да любому! Должен же быть король. И король должен отправлять войска на войну. Это второй всадник. На войне юноши взрослеют, становятся мужчинами. Там, где они прошли, может разразиться голод. Но разве так ужасен голод? Сытость толкает к лености и тупости. А голод учит бережно относиться к запасам. Учит не разбрасывать семена и семя. Оберегает нас от бесконтрольного размножения. Только пустота может плодиться во множестве. Ты знаешь, что я не осмелюсь открыто называть этих троих Троицей. Для меня это пока звучит слишком богохульно. Но разве не напрашивается здесь сравнение хотя бы с Гаспаром, Мельхиором и Бальтазаром? Три всадника несут нам дары — бесценный опыт коллективных страданий.
— Хороши дары…
— Согласен, в жизни отдельно взятого человека пришествие всадников оставляет кровоточащий след. Никто не в силах нести этот груз вечно. Даже память о пережитом мучительно. Поэтому всегда появляется четвертый, который приходит не ко всем, но к каждому. И дарует избавительное забвение.
Странно, но я больше не испытывал желания спорить. Даже внутреннего протеста больше не было. Как будто Антуан пересказывал очередную повесть или зачитывал свои стихи. Поток его сознания убаюкивал. Я встал и сладко потянулся, чтобы размяться — и тут мой взгляд упал на окна. Широкое панорамное стекло скрывалось за тяжелыми шторами. Как я их сразу не заметил! Толстые, даже жирные, из тяжелой ткани грязно-желтого цвета. Возраст их было невозможно определить. То ли новые, но стилизованные под старину. То ли древние, вобравшие пыль столетий, начавшие гнить.
Их можно было назвать по-своему красивыми. Но при ближайшем и внимательном рассмотрении я поменял мнение. Красивые? Нет-нет, конечно нет. Уродливые, мерзкие? Тоже нет. Тошнотворные! Притягательно тошнотворные. Редкие золотые нити, слабо выделяющиеся на общем фоне, сплетались в крючкообразные узоры, похожие на мутировавшие вопросительные знаки. Голова закружилась. Я рухнул обратно на диван.
— Это что? Это зачем?
— Не обращай внимания. Не нужны мне лавры Кеплера и награда Терешковой. Я больше не хочу видеть звездное небо. Наелся.
— Тош, да ты не наелся. Ты откровенно пережрал! — только и смог выдавить я, но друг меня не слышал.
— Помнишь, ты тогда сказал, что у меня в глазах двоится? Действительно, двоилось от усталости. Но в окуляр-то смотрят одним глазом! Тогда я не придал этому значению. Отдохнул пару дней, но после нашего разговора стало только хуже. Звезды перемешались. Смотрю невооруженным взглядом — все на своих местах. Смотрю в окуляр — сплошная мешанина.
— Может, телескоп сломался?
— Я сломался, друг мой. Когда я странствовал, ночь часто застигала меня в пути. Стоило поднять голову, я не мог распознать ни одного знакомого созвездия. И еще на небе теперь всегда две луны. Даже днем. И у каждой своя орбита.