Дождь лил третьи сутки. Дно траншеи затянуло мутной водой. Вода пропитала кепи, шинель и обмотки на ногах ледяной свинцовой тяжестью. Грязный бинт на голове вымок и норовил сползти, под ним зудело, будто вши пробрались и туда.
Выстукивая зубами мелкую дробь, Реми сидел на корточках, прислонившись к липкой, как кишки, дощатой стене. Траншея стонала и кашляла, мимо, разгребая воду, вялыми тенями передвигались солдаты, тихо переругивались, кто-то пытался шутить, но неловкий смех тут же обрывался. Дважды Реми задели, но ему было плевать. Сейчас, когда до рассвета оставались считаные минуты, а до наступления бошей и того меньше, больше всего хотелось курить. У Реми была зажигалка, облепленная грязью, но всё ещё рабочая, в кисете оставался бисер табачной махры, не хватало папиросной бумаги. Реми знал: бумагой с ним никто не поделится, потому что считают трусом. Впрочем, и на это Реми было плевать. Трудно не быть трусом, когда в атаку идет целая рота, а возвращаются двое раненых солдат. Тогда пулемёт бошей отгрыз Реми ухо, а Этьена оставил без ног. Больше в живых пулемёт не оставил никого.
Повезло, говорили в батальоне.
Да. Этьену. Для него война закончилась.
В воде плавало «письмо Жоффра». Вся траншея знала его наизусть. Особенно то место, где сказано: «ещё двадцать тысяч солдат, и мы возьмём этот холм. Так вперёд же, верные сыны Франции! On ne passe pas!»
В изматывающие недели стояния без дела агитка веселила Реми. Всё лучше, чем высовываться из-за бруствера и видеть, что до окопов бошей не дальше, чем от одного парижского кафешантана до другого. Реми поймал агитку. Мокрая бумага расползлась, оставив на пальцах хлопья.
— Просвещаешься? — над Реми нависла фигура сержанта Лемю. Из-под пепельных усов подмигивал огонек папиросы. — Не поздно ли?
— Курить хочу. Бумаги нет, — ответил Реми, даже не попытавшись встать. Распухшие суставы ломило, будто ему девяносто, а не девятнадцать.
Лемю жадно затянулся. Огонек вспыхнул, высветив рябые щёки сержанта, и быстро побежал по папиросе.
— Держи, — сержант протянул окурок. На него упало несколько капель, огонек зашипел, но не потух.
Реми молча кивнул. Окурок оказался крохотным и слюнявым, и сладкий дым едва тянулся.
Траншея забурлила. Защелкали штыки, которые солдаты в спешке пристегивали к винтовкам, голоса смолкли, и над позицией сгустилась тишина, разбавленная стуком дождя. Небо стремительно светлело, и теперь Реми видел напряженные лица своих товарищей.
Траншея знала, что сегодня немцы пойдут в атаку. Это было ясно и безо всякой разведки, понятно по тишине, когда даже крысы замолкают, а слабый ветерок перестает приносить отзвуки немецкой речи с той стороны.
Там, наверху, одновременно далеко и близко свисток взрезал тишину.
— К стене! Всем к стене. Готовиться к бою!
Реми распрямился, винтовка приросла к руке. Он выглянул из-за бруствера и увидел, как в предрассветной полумгле поднимаются цепи немцев. Черно-серые рогатые чудовища, которым нет числа. Казалось, сама земля отторгает их, потому что не может больше носить в своем чреве.
— Приготовиться!
Они идут в атаку, потому что знают, что и у нас есть пулемет. Просто они тоже хотят домой, как Этьен.
— Огонь!
Загрохотал французский пулемет. Реми вздрогнул, будто пулеметная очередь прошила его, но это первая, пока ещё далекая цепь немцев повалилась в грязь. Он уже видел такое по другую сторону боя. Тогда волна за волной легли три цепи французских солдат, а сам Реми, бросив винтовку, из которой не успел и выстрела сделать, рухнул в грязь и ползком, как рак, пятился до своей позиции.
Пулемет продолжал грохотать, а боши все умирали и умирали в грязь, но тут же появлялись новые, наступая на тела убитых товарищей, перешагивая их, и вся эта черно-серая масса, ощетинившаяся, продолжала катиться на траншеи французов. На Реми. Они не бежали, а шли тяжелым шагом, проваливаясь в залитые водой воронки, утопая в грязи.
— Целься! Огонь!
В спину зло толкнули.
— Стреляй, сука! Стреляй!
Реми выстрелил, но черно-серая масса не остановилась. Боши были так близко, что Реми стал различать лица. Совсем не такие, какими их рисовали в агитках, а простые, человеческие. Он выстрелил снова, целясь в молоденького безусого боша. Тот оступился, рухнул на колени, но тут же вскочил, не давая втоптать себя напирающим сзади цепям, на ходу вскинул винтовку и выстрелил сам. Пуля с жирным шлепком угодила в бруствер, лицо Реми обдало грязевой крошкой. Рядом, не целясь, стрелял сержант Лемю, и после каждого сухого щелчка его винтовки в грязь падал очередной бош. Его место тут же занимал другой. Лавина все катилась, приближаясь. Реми видел вымоченные шинели, грязь на ботинках, мог различить немецкую речь.
Замолк, захлебнувшись, пулемет. Над траншеей истерично пронеслось «Патроны! Еще ленту! Патроны!»
А боши все приближались. Двадцать шагов. Десять. Пять.
Траншея французов дала ещё залп. Цепь бошей повалилась, тела повисли на проволоке.
— Гранаты!
Небо треснуло, и через секунду земля подпрыгнула.
Реми опрокинулся. Траншейная вода залила рот и уши. Когда вынырнул, мир звенел перед глазами, винтовки не было, и он наугад зашарил рукой. Пальцы поймали что-то. Вода, голодно чавкнув, выплюнула находку. Это была голова сержанта Лемю. Один глаз затек, а другой вывернулся куда-то в сторону. Реми отшвырнул голову, рядом в воду плюхнулось что-то злое, тут же вскочило на ноги и закричало по-немецки.
Бош не видел Реми. Перехватив винтовку и наклонившись вперед, он несся в противоположную сторону, туда, где замолчал бесполезный уже пулемет. В траншею посыпались немцы. Застучали приклады, выстрелы почти смолкли. Реми рванул, не разбирая дороги, сшиб кого-то в жижу, даже не успев понять, свой ли это. Впереди чернел проем штабного блиндажа. Траншея за спиной стонала на два языка, умирала с хрипами и проклятьями. Затылок и ноги Реми отяжелели. Кожа между лопаток напряглась, ощущая близкую опасность. Реми вывернул на бегу шею и увидел совсем рядом перекошенное белобровое лицо.
До спасительной блиндажа оставался прыжок, когда траншея снова подпрыгнула. Что-то горячо укололо в спину, и мир уплыл в темноту.
***
Свистело.
Свистят мины. Зачем мины?Мины калечат. От мин бывает газовая гангрена. Плоть от нее трещит, как пулемет. Как патроны. Патроны кончились. Зачем мины?
Было темно.
Глаз Лемю затек. Это темнота Лемю, не моя.
Было холодно.
Вода в траншее почти по пояс. В ней холодно. В ней плавает голова Лемю. И его тело. И ноги Этьена. Это им холодно. Не мне.
Пахло дерьмом и кровью.
Я уже пах дерьмом и кровью. Я тогда умер, но мне сказали, что я живой. А Этьен поехал домой с военным крестом. Он тоже пах дерьмом и кровью.
Реми попытался пошевелиться, но тело прожгло болью от пяток до огрызка уха. Внизу живота разлилось горячее, и Реми понял, что обмочился.
Сознание возвращалось с натугой, как рвота на пустой желудок. Реми смог сесть, проморгаться. Свист прекратился, и теперь Реми слышал звуки затихающего боя где-то над головой, тяжелую капель редкой воды. Вспомнил, что успел заскочить в спасительное окошко штаба перед тем как его ранило. Балки, подпирающие потолок выкопанного в земле штаба, кажется, обрушились, и блиндаж засыпало. Сквозь редкие щели над головой пробивались полоски света. Его едва хватало, но предметы вокруг еще плавали перед глазами Реми, никак не могли собраться четкими контурами. Запах дерьма и крови не исчезал. Целое ухо уловило слабый стон. Рядом — протяни руки и коснешься — умирал белобровый бош, перемазанный кровью и дерьмом, вытекающим из распоротого живота.
Над его головой нависла, тяжелея, дождевая капля, потом сорвалась и разбилась о мертвый раскрытый глаз. Белобровый не отреагировал. Реми пнул тело. Тело булькнуло. Бурая жижа толчком изрыгнулась из распоротого живота. Реми вывернуло себе же на колени.
Реми вытер рот и отполз, в спину что-то уперлось, пальцы коснулись чего-то гладко-приятного. Телефонная трубка. От эбонитового уха трубки шел короткий перебитый провод. Медные жилки размахрились, как нервы, торчащие из обрубка плеча. Мембрана едва слышно шипела.
Белобровый застонал и попытался приподняться на локтях, на губах запузырилась кровь. Он вытянул руку. Трубка зашипела сильнее, и на долю секунды Реми показалось, что она говорит. Он отшвырнул телефон.
Кряхтя от напряжения, немец сел. Кишки вперемешку с дерьмом выплеснулись на колени, сползли бахромой по ногам. Белобровый вцепился слабыми пальцами в трубку, поднес к уху. Перебитый провод прилип к шинели.
Теперь Реми слышал. На том конце голос вылаивал рубленые команды на немецком. Глаза белобрового на миг стали осознанными, в них мелькнул огонек, потом снова потухли, сделались серыми, как шинель.
Блиндаж сжался. Реми попытался отползти, но уперся в стену. Сапоги белобрового почти касались его ног, и Реми подобрал колени.
Над головой все ещё гремел бой. Сквозь толщу засыпавшей их земли доносились крики умирающих товарищей и хлесткая немецкая речь. Такая же частила из трубки, прижатой к уху мертвого боша.
Белобровый поднялся. Он оказался огромным: потолок не давал ему распрямиться полностью. Кишки сползли на пол, следом полетела бесполезная трубка, из которой теперь отчетливо лаяло: «Вперед! Убить! В атаку!»
Бош сделал шаг к Реми, вытянул руки. Пальцы легли на горло Реми.
Холодные, как вода на дне траншеи. Как крест на груди безного Этьена.
Сдавили.
Крепкие, как их оборона.
Глаза заволокло, в голове потеплело, обрубок уха запульсировал. Захотелось стащить повязку на глаза, чтобы стало совсем хорошо. Из пелены выплыло хмурое лицо Лемю. Уцелевший глаз бешено вращается, тонкий рот стянут в ломаную линию.
Стреляй, сука! Стреляй!
Реми дернулся, впился зубами в кисть белобрового, во рту стало солоно от крови, но бош еще крепче сдавил горло. Тогда Реми что есть силы лягнул, распрямляя ноги, и белобровый отшатнулся, разжал хватку.
Реми нащупал трубку, коротко замахнулся и впечатал бошу в висок. Грузное тело осело, по голове побежала черная густая кровь. Трубка перешла на визг: «Убить! В атаку!». Белобровый дернулся, но Реми ударил снова. И еще раз.
Удар.
Удар.
Убить.
Удар.
Череп трещал, лопаясь под ударами. Кровь кляксами ложилась на руки и лицо Реми. Наконец белобровый оплыл, его руки и ноги распрямились, обмякли.
Трубка молчала. Бой наверху затих.
Реми тяжело дышал. Силы кончились. Воздух из легких вырывался с хрипом и свистом. Сердце подпрыгивало в груди до самой глотки, и Реми казалось, что вот-вот выблюет его.
Отдышавшись, Реми откинулся на спину. Холод земли под затылком приятно остужал тело, сердце переставало колотиться, но хрип не исчез. Реми попробовал задержать дыхание. Хрип не исчез.
Замер, сжавшись в точку. Хрип не исчез.
Реми скосил взгляд. Хрипела телефон. Он протянул руку. Эбонитовая трубка легла в ладонь, теплая и скользкая от крови. Из мембраны пробивалась родная французская речь. Тихая, едва уловимая. Реми поднес трубку к уху, попытался вслушаться, но слова ускользали, не могли пробиться сквозь шум в голове. Тогда Реми догадался.
Он стянул повязку, нащупал обрубок уха, запустил в свежую еще рану палец. Что-то хрустнуло, боль разрядом пробежала по телу. Реми поморщился, но продолжил ковырять. Когда кровоточащая дыра стала достаточно большой, он поднес трубку и услышал голос. Чистый, чеканный. Тот, которому нельзя сопротивляться. Тот, что отдает приказ умереть, и ты идешь умирать с улыбкой.
За ноги Этьена. За голову Лемю. За Францию.
— On ne passe pas! — требовала трубка.
Реми встал. Надо было расчистить проход, выбраться наружу. Там еще оставались боши. Живые. Они не должны пройти. On ne passe pas!
Реми начал рыть.