После того случая с отчимом мир вокруг меня окончательно раскололся на
«до» и «после». Отчима забрали в психиатрическую лечебницу — он так и не
смог внятно объяснить следователям, зачем сам прибил собственные ладони
к кухонному столу, и лишь мычал, глядя в одну точку. Дома воцарилась
глухая, мертвая тишина. Мать целыми днями сидела у телевизора, бездумно
переключая каналы, а я чувствовал себя покойником, который почему-то
продолжает ходить в школу.
Единственным человеком, который удерживал меня на плаву, была Рита.
В те ноябрьские дни мы почти не расставались. Мы околачивались на
чердаках, жгли костры из старых тетрадок в подвалах и делили одну мятную
жвачку на двоих. В тринадцать лет влюбленность — это не букеты и
свидания, а когда ты отдаешь ей свою единственную сухую шапку, потому что на улице валит мокрый снег, и отчаянно краснеешь, если её плечо случайно задевает твоё в темноте подъезда. Рита была колючей, дерзкой, курила за углом школы дешевые сигареты, но когда мы сидели рядышком на
заброшенной промзоне, она затихала. Иногда она несмело брала меня за
руку своими шершавыми, обветренными пальцами, и в эти минуты мне
казалось, что ради неё я готов сжечь весь этот серый, равнодушный город.
Но к желтому таксофону Рита больше не подходила. Она панически боялась
его.
— Димка, брось ты эту будку, — тихо говорила она, кутаясь в куртку с чужого плеча, пока мы сидели на бетонной плите неподалеку от складов. — Не наша это связь. Не человеческая. Мне дед рассказывал, что на этой промзоне в войну людей живьем засыпало, когда склады бомбили. Хтонь там сидит. Не ходи туда.
Я кивал, соглашался, но стоило Рите уйти домой, как меня непреодолимо
тянуло к желтой железной коробке среди чертополоха. Голос в трубке стал
моим наркотиком. Только ему я мог рассказать о том, как у меня замирает
сердце, когда Рита улыбается, и как мне страшно, что однажды она узнает,
какой я на самом деле трус.
Голос слушал. Теперь он отвечал мне чаще, его интонации стали мягче,
почти ласковее.
— Ты хороший мальчик, Дима, — шуршал динамик в ответ на мои
откровения. — Ты заслуживаешь счастья. И девочка эта, Рита, она тоже будет твоей. Я помогу. Я всегда помогаю тем, кто открывает мне сердце.
Я верил ему как богу. И именно эта слепая вера привела меня к катастрофе.
В начале декабря случилось то, чего я боялся больше всего. К Рите начал
приставать одиннадцатиклассник со двора — наглый, прожженный парень
по кличке Борзый. У него был свой мопед, деньги и шрам на бровях, перед
ним заискивали даже взрослые парни. В прошлую пятницу я увидел, как он
зажал Риту у входа в заброшенный детский сад, силой удерживая за локоть.
Она вырывалась, ругалась, а я… я просто стоял за углом пятиэтажки. Мои
ноги словно приросли к асфальту.
Страх, липкий и позорный, парализовал меня. Борзый заметил меня, сплюнул под ноги и процедил: «Свали, щегол,
пока зубы целы».
И я свалился. Сбежал, оставив Риту там.
Вечером она не пришла на наше место. Не отвечала на стук в окно.
Я чувствовал себя последней тварью на земле. Не помня себя от жгучего
стыда и ненависти к собственной слабости, я побежал на промзону. Ворвался в будку, сорвал трубку с рычага и, давясь слезами, закричал в микрофон:
— Сделайте что-нибудь! Пожалуйста! Пусть этот Борзый исчезнет, пусть он
сдохнет! Он трогал Риту! А я ничего не смог сделать! Я трус, слышите, я трус!
В трубке наступила долгая, леденящая тишина. Слышно было только, как на
заброшенных складах от ветра скрипит ржавое железо. А потом голос
произнес — тихо, но так отчетливо, что у меня заложило уши:
— Я могу убрать Борзого, Дима. Навсегда. Больше он не посмотрит на твою
девочку. Но в этот раз мне нужна плата. Мои силы на исходе, мне нужно
выйти наружу.
— Да, да, всё что угодно! — кричал я в безумии, прижимаясь лбом к
разбитому стеклу будки. — Только помогите!
— Приходи сегодня в полночь, — мягко ответил голос. — Один. Приходи, и
мы закроем счет.
Весь вечер город засыпало тяжелым, липким снегом. Наша промзона
превратилась в белое кладбище, где очертания кирпичных коробок казались
смутными великанами. Ровно в одиннадцать вечера во всем районе
внезапно погас свет. Окна пятиэтажек ослепли, и только желтая будка в
глубине пустыря издалека горела ровным, блеклым сиянием, прорезая
метель.
Я шел к ней по пояс в снегу. Сердце колотилось в самые ребра.
Когда я открыл тяжелую дверь, внутри никого не было. Но телефонный
аппарат изменился. Его металлический корпус покрылся тонким слоем
изморози, а черная трубка лежала на гнилом полу, легонько подрагивая. Из
микрофона доносился частый, свистящий шепот.
Я поднял трубку, поднес к уху.
— Посмотри вниз, Дима, — ласково сказал голос.
Я опустил взгляд. Под железной коробкой таксофона, прямо в обшивке будки, откуда раньше выходили провода, теперь зияла узкая, абсолютно черная щель. Оттуда пахло не просто старыми складами — оттуда несло ледяным могильным холодом, прелой землей и застоявшейся кровью.
И из этой щели, медленно, с жутким сухим хрустом в суставах, начала
вытягиваться рука — бледная, почти прозрачная, покрытая грязными
синяками. Но ее пальцы были неестественно длинными, с острыми,
обломанными ногтями. Они шевелились в воздухе, словно слепые черви,
нащупывая пространство.
— Борзый больше никого не обидит, — прошептал голос. И в эту же секунду я сообразил: звук шел не из динамика у моего уха. Этот бесцветный шепот
доносился прямо из темной щели у моих ног.
— Он уже там, на дне. Ждет пересчета. Теперь твоя очередь. Дай мне свою руку, Дима. Просунь пальцы в щель. Мне нужно зацепиться за что-то живое, чтобы вылезти. И мы будем разговаривать всегда. Тебе больше никогда не будет одиноко.
Пальцы на бледной руке резко выпрямились и потянулись к моим ботинкам.
Вспышка страха — не того привычного, пацанского, перед Борзым или
отчимом, а древнего, леденящего ужаса — буквально вышвырнула меня из
будки. Я выскочил наружу, спотыкаясь в глубоких сугробах, и бежал прочь от промзоны, не чуя под собой ног. Сквозь завывание вьюги мне в спину летел сухой, свистящий смех, который плавно переходил в задушенный кашель моего отчима. Я бежал и знал: в желтый таксофон я больше не вернусь никогда.
Наш уговор голос всё равно выполнил. По-своему.
Борзый пропал в ту же ночь. Его искали три дня всем посёлком, а нашли на недостроенной кирпичной одиннадцатиэтажке на окраине — месте, где по
вечерам обычно ошивались и пили старшаки. Он лежал на дне заброшенной
шахты лифта. Следователи сказали — несчастный случай, оступился в
темноте и пролетел четыре этажа. Но пацаны, которые видели, как тело
выносили на носилках, шептались, что Борзый был без обуви, а его куртка
была наглухо застегнута, но задом наперед, словно кто-то одевал его силой.
С Ритой после этого у нас всё сломалось. Раскол случился мгновенно, без
криков и выяснения отношений. Она просто отстранилась. Сначала я думал,
что она обиделась на меня за то позорное бегство у детского сада, когда я струсил и оставил её один на один с Борзым.
Я пытался ловить её после уроков, совал в карман её куртки мятные жвачки, но Рита смотрела на меня волком. В её глазах появилось что-то новое — липкое, подозрительное недоверие. Как-то раз она караулила меня у подъезда. Шагнула из темноты, пахнущая дешевым табаком, и тихо спросила:
— Это ведь ты сделал, Димка? С Борзым. И с отчимом твоим. Ты.
— Рит, ты чего? Я дома был, спал… — соврал я, чувствуя, как внутри всё
затряслось.
— Не ври мне. Ты как тогда от будки ушёл, от тебя землей сырой пахнет.
Покойниками пахнет, Дим. Не подходи ко мне больше. Никогда.
Она развернулась и ушла в метель, натянув на уши мою старую шапку.
Больше мы не разговаривали. Через полгода её мать продала долю в
литейном общежитии, и они уехали куда-то под Сибирь. Я остался один на
один со своей тишиной.
Прошло пятнадцать лет. Я давно вырос, выучился на инженера, уехал в
областной центр и полностью оборвал связи с прошлым. Купил в ипотеку
свою первую собственную квартиру — старую угловую однушку на окраине
города, в пятиэтажной панельке. Обычное серое жилье: скрипучие полы,
блеклый линолеум, обои в цветочек.
В прихожей у двери от прошлых хозяев остался висеть допотопный дисковый телефон — тяжелая черная коробка на
стене с толстым закрученным шнуром. Я всё собирался его демонтировать во
время ремонта, но руки не доходили.
Теперь я не сплю уже вторую неделю. Паранойя выжгла меня до костей.
Каждую ночь, ровно в три часа, этот мертвый черный аппарат на стене
начинает звонить. Звук его механического колокольчика режет тишину
квартиры, как бритва, бьет по барабанным перепонкам. Сначала я думал, что это пьяные хулиганы ошиблись номером, матерился в темноту. Но три дня назад я не выдержал. Встал с кровати, до боли прикусив губу, подошел по холодному полу к стене в темном коридоре и снял трубку.
Из динамика не донеслось телефонного зуммера. Там шуршал тяжелый
таежный ветер, хрустели сухие ветки чертополоха и капала вода, словно на
дне глубокого, сырого погреба.
— Дима, почему ты тогда убежал? — раздался в ухе тот самый бесцветный
голос автоответчика. — Я ведь тебе помог. Я убрал Пашкана. Убрал отчима.
Убрал Борзого. Друзья ведь так не поступают, Дима. Мы все здесь, в темноте под будкой, очень по тебе скучаем. Приходи обратно на пустырь.
Пожалуйста.
Я в ужасе закричал, швырнул трубку на рычаг и с мясом выдрал медный
телефонный провод из розетки. На полу осталась лишь развороченная
пластиковая коробка.
Но сегодня в три часа ночи телефон, лишенный проводов и связи, зазвонил
снова. Громко, отчетливо, на всю пустую квартиру. Я не стал вставать. Я лежу под ватным одеялом, зажав уши руками до боли, пока аппарат надрывается в прихожей.
Звонки прекратились ровно через сорок минут. Наступила глухая, вакуумная
тишина. А затем из прихожей донесся другой звук.
Не звон. Тихий, методичный, осторожный скрежет ногтей по линолеуму. Из под плинтуса в коридоре, где после неаккуратного ремонта осталась узкая
темная щель, кто-то медленно, со свистом выдохнул воздух. Настоящим,
моим собственным тринадцатилетним голосом — тонким, испуганным,
сорванным от слез.
Бледные, прозрачные пальцы с длинными, обломанными ногтями уже
медленно протискиваются в узкую щель под дверью моей спальни, царапая
крашеный кусок дерева. Они нащупывают меня в темноте.