Мы с Ритой нашли на заброшенной промзоне старую телефонную будку.
Телефон работал. Трубку снимал кто-то, кто знал наши имена.
В тринадцать лет весь твой мир сжимается до размеров грязного пустыря за старыми кирпичными складами. Домой идти не хотелось. У Риты мать вечно пропадала на сменах в литейном, а у меня в тесной однушке отчим третий день беспробудно пил с дружками, сокрушая мебель под матерный ор
матери.
Мы были обычными уличными подростками — ободранные колени,
засаленные куртки с чужого плеча и вечное ощущение неприкаянности. На
заброшенную промзону мы прибегали прятаться от сырого октябрьского
ветра, качаясь на обрывках кабелей и разбивая кирпичами остатки оконных
стекол.
На жёлтый железный автомат мы наткнулись случайно в глубине пустыря,
прямо посреди глухих зарослей чертополоха. Будка стояла криво,
наполовину вросшая в битый бетон. Странно, что мародеры не сдали её на
металлолом.
Рита тогда удивленно засмеялась, вытирая нос грязным рукавом:
— Глянь, Димка, таксофон! Зачем он здесь? Давай проверим, вдруг там
монеты остались?
Мы подошли ближе. Тяжелая черная трубка на ржавом бронированном
шнуре висела на рычаге. Рита потянула её к себе, поднесла к уху, а через
секунду испуганно округлила глаза:
— Дим… Тут гудок. Чистый такой.
Я не поверил, решил, что она меня разыгрывает. Вырвал трубку.
Действительно — в ухо бил ровный, монотонный, тяжелый гудок, какого в
заброшенном с девяностых годов месте просто не могло быть. На
пожелтевшем пластиковом диске я наугад крутанул несколько цифр. Раздался
сухой щелчок, короткая пауза, и на том конце подняли трубку.
Там молчали. Я кашлянул, пытаясь казаться смелым перед девчонкой:
— Алло? Кто это?
— Дима? — ответил голос.
У меня внутри всё заледенело. Голос был тихим, мягким, абсолютно
бесцветным. Так говорят операторы на автоответчиках — без возраста, без
интонаций и эмоций.
— Откуда вы… знаете, как меня зовут? — пробормотал я, крепче сжимая
грязную трубку.
— Я всегда знаю, кто звонит, — спокойно отозвался динамик. — Хочешь
поговорить?
Я со стуком швырнул трубку на рычаг. Рита дернула меня за куртку,
выспрашивая, кто там был, но я соврал, что какой-то придурок ошибся
номером. Мы быстро ушли с пустыря. Но на следующий день ноги сами
привели нас обратно. Любопытство беспризорников сильнее страха.
Будка стояла на месте. Рита первая заскочила внутрь, пахнущую прелой
травой, сняла трубку и смело крикнула:
— Эй! Это вы вчера разговаривали с Димой?
Из трубки донеслось четкое, леденящее:
— Да, Рита. Это я.
Рита побледнела так, что на лице проступили веснушки, и буквально
вывалилась из будки, выронив шнур. Я перехватил трубку на лету.
— Кто вы? Что вам нужно от нас? — выкрикнул я в микрофон.
— Я просто хочу поговорить, — донеслось из глубины аппарата. — Вы же
одиноки. Вам не с кем поделиться. Я могу слушать. Всегда.
Я повесил трубку, и мы убежали, пообещав друг другу больше туда не
соваться. Но через неделю я сломался.
В школе меня знатно зажали. Местный верзила из девятого класса, Пашкан,
отобрал у меня последние деньги, которые мать дала на обеды, а за отказ
лезть в чужой огород толкнул в грязь перед всеми ребятами. Обида душила
меня. Дома жаловаться было некому, Рите признаться — стыдно. Я пришел к
промзоне один, когда уже стемнело. Зашел в желтую будку и просто поднял
трубку.
Гудка не было. Голос ответил сразу:
— Я знал, что ты придёшь, Дима. Кто тебя обидел? Расскажи мне. Мне можно
всё.
И я высказал всё. Стоял, размазывая слезы по грязному лицу, жаловался на Пашкана, на его издевательства, на свою слабость. Голос слушал молча, не перебивал, только изредка издавал сухой, согласный щелчок.
Когда я выдохся, он тихо произнес:
— Я помогу тебе, Дима. Больше он тебя не тронет. Приходи завтра.
На следующий день в школу Пашкан не пришел. И послезавтра тоже. Ребята
в классе шептались, что ночью он упал в открытый люк теплотрассы прямо за школой. Живой, но сильно сломал обе ноги и теперь намертво закован в гипс в районной больнице.
Я бежал на промзону, задыхаясь от странного, лихорадочного восторга.
Хватал трубку и кричал:
— Он больше не задирает меня! Его в больницу увезли! Это вы сделали?
— Я просто убрал помеху, Дима, — мягко ответил бесцветный собеседник. —
Теперь тебе легче? Приходи еще. Рассказывай обо всем.
И я стал приходить. Почти каждый день после уроков. Я рассказывал голосу про бродячих собак, про то, как мы с Ритой украли яблоки на рынке, про свои сны. Трубка заменяла мне отца, мать и психолога. Она всегда была готова слушать.
Кошмар случился в конце ноября. Дома отчим совсем озверел. Пропив
остатки маминой зарплаты, он устроил дикий погром. Когда я попытался
защитить мать, он с размаху ударил меня тяжелой армейской пряжкой от
ремня. На лбу мгновенно вздулась окровавленная ссадина. Мать забилась в
угол и только тихо скулила, закрыв лицо руками.
Я выскочил из квартиры в одной расстегнутой куртке, без шапки, и побежал сквозь ледяной дождь к своим складам.
Я ворвался в будку, дрожа от холода и боли, сорвал трубку и закричал
навзрыд, пачкая кровью пластиковый корпус:
— Он бьет меня! Он убьет нас с матерью! Помогите мне, пожалуйста,
сделайте что-нибудь!
В трубке на секунду воцарилась глубокая, вакуумная тишина. А затем голос прозвучал чуть тише, но в нем впервые появилась какая-то странная,
вибрирующая плотность:
— Твой отчим больше не поднимет на тебя руку, Дима. Домой можешь не
спешить. Погуляй с Ритой.
Я просидел на пустыре до поздней ночи, пока дождь не сменился мокрым
снегом. Когда я наконец несмело приоткрыл дверь нашей однушки, в
коридоре было непривычно тихо. Пахло гарью и чем-то приторным.
Отчим сидел на кухне за столом. На нем была та же грязная майка. Но его
руки… обе его руки были аккуратно, ровно приколочены к деревянной
столешнице двумя длинными, ржавыми строительными гвоздями, которые обычно используют для скрепления шпал. Он был жив, но
его глаза стекленели от шока, а изо рта вырывался лишь слабый,
захлебывающийся свист. Мать сидела рядом на полу, тупо раскачиваясь из
стороны в сторону, и шептала:
— Он сам взял молоток… Он сам это сделал…