Всё началось еще в детском саду, когда мама впервые прочитала мне сказку Гофмана. Позже я пересмотрел все доступные мультфильмы — от советского до зарубежных экранизаций. В голове шестилетнего ребенка зародилась навязчивая мечта: я хотел себе настоящего Щелкунчика.
Мое желание исполнилось в Новый 2008 год, когда мне было шесть лет. Утром под ёлкой я обнаружил его. На вид игрушка казалась старинной, словно пролежала на каком-то чердаке не одно десятилетие, но сделана она была потрясающе красиво. На нем был парадный синий мундир с яркой красной отделкой по краям и золотистыми пуговицами, подпоясанный темным ремнем с пряжкой, и строгие черные сапоги со шпагой. Голову увенчивал высокий кивер в тон мундиру, украшенный султаном, а по бокам свисали аккуратные белоснежные завитки завитого парика. Лицо с крупными выпуклыми глазами казалось неестественно застывшим, а деревянные руки были разведены в стороны.
Но с его появлением в нашей квартире начались странности. Первой забила тревогу соседка снизу, тётя Алла. Она постоянно жаловалась родителям, что днём, пока взрослые на работе, а я в садике, у нас по квартире кто-то тяжелыми шагами ходит из угла в угол. Взрослые сваливали всё на старый дом и усадку перекрытий, но я начал замечать другое: Щелкунчик не всегда находился там, где я его оставлял. Я точно помнил, что сажал его на полку, а вечером находил на письменном столе или у изголовья кровати.
Больше всего жути нагоняло то, насколько функциональной была эта деревянная кукла. Пасть у него раздвигалась неестественно широко, а скрытые внутри ровные зубы казались слишком острыми для обычной детской игрушки. Грецкие и фундучные орехи он раскалывал шутя, с сухощетным, хищным треском.
Всё окончательно изменилось в апреле того же года.
Была глухая ночь. Мама уложила меня спать, поцеловала и закрыла дверь. Щелкунчик, как обычно, стоял на столе в моей спальне. Но сон не приходил. Меня давило липкое, тревожное ощущение, словно из темноты за мной кто-то непрерывно наблюдает.
Я не ошибся. В тишине раздался едва уловимый шуршащий звук: вдоль шкафа, прижимаясь к плинтусу, осторожно кралась крупная крыса.
И в этот момент из угла, где стоял стол, раздался хриплый, скрипучий и откровенно страшный голос:
— Эй, парень. Видишь ту мышку? Принеси её мне, сам не дотянусь.
Внутри всё похолодело. В темноте комнаты не было никогo, кроме меня и игрушки. Сомнений не оставалось — разговаривал Щелкунчик.
— Принеси, я ничего тебе не сделаю, — повторил деревянный голос, и в нем прозвучала отчетливая, настойчивая угроза. — Просто принеси мне вооон ту мышку.
Сердце колотилось где-то в горле, на лбу выступил холодный пот. Мне до ужоса хотелось закричать, позвать маму, но дикий, парализующий страх перед этой ожившей деревяшкой оказался гораздо сильнее. В голове билась только одна мысль: лучше подчиниться. Пересилив тошноту и ужас, я сполз с кровати, нагнал сжавшуюся у стены крысу и схватил её голыми руками. Грызун пищал и извивался, но я, едва дыша от страха, поднес его к столу и протянул игрушке.
И он взял.
И сожрал. Прямо сожрал. Это была сцена не для слабонервных: деревянные челюсти с сухим треском сомкнулись, из пасти брызнуло темно-красным, раздался жуткий хруст ломающихся костей и рвущихся жил. Щелкунчик жевал легко и быстро, будто размачивал обычный сухарь.
Раздался глотательный звук, и кукла с ухмылкой перевела на меня свои выпуклые стеклянные глаза:
— Молодец. Но никому не рассказывай. Всё равно не поверят. В дурку запрячут, или просто на таблетки посадят. Ахаха. Кстати, избавиться от меня не рекомендую, не получится. Но ты не бойся, я ничего тебе не сделаю. Просто корми меня... И всё.
Утром происходящее казалось лишь кошмарным сном, липким и неестественным. Набравшись храбрости, я за завтраком рассказал всё родителям. Мама лишь улыбнулась, а отец посмеялся и сказал, что мне просто приснился страшный сон из-за мультфильмов.
Чтобы я не переживал, на следующую ночь Щелкунчика убрали из моей спальни в другую комнату. Казалось бы, на этом всё должно было закончится, и этот ужас можно просто забыть.
Но ночью он пришел сам.
Я проснулся от ощущения тяжести и нехватки воздуха. В темноте подо мной стояла фигура, а жесткая, шершавая деревянная ладонь намертво закрывала мне рот, глуша любой звук. Сказать, что я был в оцепенении — это ничего не сказать. Вся моя детская натура сжалась от дикого, первобытного страха. Слезы застлали глаза, хотелось рыдать и изо всех сил звать маму на помощь, но я не мог вытолкнуть ни звука.
Деревянное лицо наклонилось к самому моему уху, и я услышал знакомый скрипучий шепот:
— Я тебе что сказал? Не поверят. И убрать меня куда-то тоже дохлый номер. Просто корми меня, и проблем не будет. Договорились? Разжимаю рот?
Я судорожно кивнул.
Щелкунчик медленно убрал руку и сделал несколько шагов назад, отойдя подальше к шкафу. Страх, всё еще сжимавший грудь, будто немного ослабил хватку. Не знаю, откуда во мне взялась эта дерзость, но, глотая слезы, я осмелился тихо спросить:
— Зачем ты крысу съел?
— А по старой памяти не люблю, — ответил Щелкунчик, и в его голосе проскользнула холодная, древняя злоба. — И самому сложно добывать. Просто делай как прошу, и всё будет в порядке.
Жить в постоянном страхе стало моей новой реальностью. Щелкунчик оказался гораздо менее привередлив к еде, чем я думал вначале: он с одинаковым аппетитом хрустел колорадскими жуками, ловил тараканов и мерзко чавкал жирными мухами. Но больше всего он по-прежнему обожал крыс и мышей. Ослушаться его у меня тупо не хватало духу — эта деревянная дрянь была настолько сильной, что могла если не убить, то искалечить меня за пару секунд.
Шло время. В 2009 году я пошел в первый класс. До третьего класса жизнь текла относительно спокойно, а потом всё покатилось в ад. На меня закусились старшаки — Слава Сычев и Ваня Ерохин из пятого класса. Как они только надо мной не издевались: то портфель в туалет выкинут, то синяков понаставляют, то деньги отберут. Дома меня терроризировала непонятная игрушечная тварь, в школе — школьные изверги.
В один из дней меня окончательно накрыло. Вернувшись домой весь в грязи, я твердо решил: кормить Щелкунчика я больше не буду. Если эта тварь решит меня сожрать — пусть. Лучше так, чем каждый день терпеть этот бесконечный ад.
Ночью Щелкунчик спрыгнул со стола, подошел к кровати и сурово спросил:
— Ну и где еда? Не принес, что ли?
Превозмогая дрожь, я посмотрел прямо в его выпуклые стеклянные глаза и неожиданно для самого себя выдавил уверенно и без страха:
— А ты мне что?
Щелкунчик замер, слегка наклонив деревянную голову, и скрипуче ответил:
— А чего ты хочешь?
Мое сознание буквально перевернулось. То есть как это? Всё это время я рисковал, ловил для него всякую дрянь, а мог просто попросить что-то взамен?!
Не долго думая, я выпалил первое, о чем мечтал больше всего на свете:
— PlayStation 3! И нового Бэтмена на диске!
— Мне материальные ценности незнакомы, — сухо отрезал Щелкунчик. — Другое проси.
И тут меня прорвало. На глаза сами собой навернулись слезы. Я вывалил ему всё: про Ероху и Сычева, про ежедневные унижения, про удары под дых и про то, как боюсь ходить по коридорам. Я рассказал деревянной кукле то, в чем не смел признаться даже собственным родителям.
Щелкунчик выслушал меня молча, а затем тихо проскрипел:
— Значит так. Завтра просто иди в школу. Им встреча с тобой очень не понравится. Я это обещаю. Просто иди, и всё будет нормально.
На следующий день после урока окружающего мира меня, как обычно, зажали в туалете Сычев и Ерохин. Ерохин привычно шагнул ко мне и загаркал, требуя дать ему карманные деньги. И тут произошло нечто странное. Совершенно неожиданно для самого себя я замахнулся и со всей дури зарядил Ерохину прямо в нос. Удар получился такой силы, будто за моей спиной кто-то стоял и толкал мою руку. Ерохин отлетел назад, грохнулся прямо на унитаз и с треском расколол сливной бачок. Из его разбитого носа хлынула кровь, моментально заливая весь линолеум.
Сычев, оказавшийся куда более трусливым, в ужасе рванул к выходу, но на самом пороге взвыл от резкой боли в правой ноге. Он оглянулся на свою лодыжку — из глубокой рваной раны текла кровь, словно его кто-то пырнул прямо от пола. Теряя равновесие, Сычев со всего размаху грохнулся головой о кафельную плитку и отключился.
Вечером родителей вызвали к директору. Отчитывали нас очень долго и жестко. Мать дома вкатила мне страшный выговор и поставила в угол, а вот отец, когда мать не видела, тихонько похвалил и пожал руку.
Когда скандал улегся, я ушел к себе в комнату. Щелкунчика на привычном месте на столе не было. Смутное подозрение заставило меня расстегнуть рюкзак.
Он сидел внутри. В темноте ранца блестели его глазки, а в деревянной ручке сжато торчало окровавленное лезвие выдвижного канцелярского ножа.
— Видишь, я же говорил тебе, — прошептала кукла, сдвигая деревянные челюсти. — А теперь поймай мышку для меня.
Делать было нечего. Свое слово он сдержал. Я оделся и отправился искать грызунов на ближайшую заброшку. И нашел. И покормил.
Сычев и Ерохин после того случая от меня отвалились намертво — попробуй не отстать, когда твой кореш развалил бачок и залил всё кровью, а тебе самому ногу чем-то в мясо полоснули. Правда, новую жертву они нашли довольно быстро. Ею стал Петька Карманов из 3-го «Б». Петька был особенным... Помните Ральфа Виггама из «Симпсонов»? Вот вылитый Петька — такой же наивный, странноватый дурачок. Он даже не осознавал, что над ним издеваются, а травили его в разы жестче, чем меня. Мне было безумно жалко его. А в голове постепенно зрела темная, жуткая мысль: как же хочется просто избавиться от этих двоих. Навсегда.
И в какой-то момент я понял, что у меня есть инструмент.
Вечером я принес Щелкунчику двух крупных жуков в спичечном коробке. Деревянные челюсти с сухим треском сомкнулись, отправляя добычу в пасть.
— А ты убить можешь? — тихо спросил я, глядя в его неподвижные стеклянные глаза.
— Кого? — проскрипел Щелкунчик.
— Человека.
— А какого человека?
— Ну... Сычева и Ерохина. Тех же придурков.
— Что, прошлого урока не усвоили?
— Усвоили, — соврал я наполовину. — Да только новую жертву нашли.
— И ты хочешь от них избавиться?
— Да.
Щелкунчик слегка повернул голову, выдерживая паузу:
— Замани их на Гастелло. На игрушечную фабрику заброшенную.
— Чего? Почему туда?
— Говорю же, замани туда.
— Как?
Деревянные губы расползлись в хищном скале:
— А они курить втихаря обожают, сам видел, как они по гаражам и заброшкам ныкаются. Вот тебе подсказка.
Я замер в полном оцепенении. В смысле... «сам видел»?! Эта хрень по ночам или пока никого нет свободно гуляет по нашему городу?! В голове мгновенно всплыли жалобы тёти Аллы на шаги над головой.
— Откуда ты знаешь? — дрожащим голосом переспросил я.
— Я многое знаю, — холодно ответил Щелкунчик. — Замани на фабрику игрушек, и всё будет.
— А как именно заманить-то?
— А я тебе не нянька. Ты парень смышлёный, сообразишь чего-нибудь. Замани их туда завтра после уроков.
План созрел быстро, опираясь на подсказку Щелкунчика. Чтобы заманить старшаков, мне понадобилась приманка посерьезнее обычных слов. Я стащил из отцовского тайника пачку «Мальборо» — те самые красные, которые он берег на черный день, а сам курил совсем другие сигареты подешевле.
В школе я выследил Сычева и Ерохина. Поначалу они шарахались от меня, вспоминая разбитый унитаз и окровавленную ногу, но я подошел сам и сказал, что пришел мириться. Достал пачку «Мальборо» и тихонько шепнул, что на заброшенной фабрике игрушек на улице Гастелло есть целый склад точно таких же безакцизных сигарет, которые кто-то нырнул и забыл. Позвал их пойти после уроков и покурить вместе. Жажда халявного курева пересилила все подозрения, и они согласились.
После уроков мы пришли на мрачную, полуразрушенную территорию фабрики. Внутри пахло сыростью, плесенью и старой краской. Мы встали неподалеку друг от друга, и я даже попытался за компанию сделать вид, что курю.
И вдруг раздался резкий, страшный треск.
Огромная тяжелая балка с потолка сорвалась вниз и рухнула прямо на них. Это была верная смерть — шансов выжить под такой махиной не оставалось. В диком, животном ужасе я бросился бежать оттуда, не чуя под собой ног, пока не долетел до дома.
Вбежав в квартиру, я замер. На стуле у моего письменного стола, вальяжно закинув ногу на ногу, сидел Щелкунчик.
Он повернул ко мне деревянную голову и хрипло усмехнулся:
— Ну и что, как я их?
— Как?.. — заикаясь, выдавил я, дрожа всем телом.
— Что «как»?
— А как ты это сделал?!
— Обычно, — самодовольно ответил он. — Пришёл на своих деревянных двоих на фабрику. Поднялся наверх. Балку предварительно раскрутил, где надо — перегрыз, и в нужный момент обрушил на этих поганцев. Как видишь, справился.
Меня колотил такой озноб, что зубы стучали. В голове никак не укладывалось, как деревянная кукла могла добраться до другого конца города.
— Подожди... — прошептал я. — А как ты туда вообще дошел? Ты же дома стоял!
— Сказал же, на своих двоих, — ощерился Щелкунчик. — Пока тебя дома не было, дотопал туда обходными путями. И обратно быстрее тебя вернулся. Ха-ха-ха. Я ведь часто по городу гуляю — гаражами, закоулками. Только ночами или пока никого нет, потому что от вида ожившей игрушки какую-нибудь бабульку точно инфаркт схватит, или, чего доброго, подберёт кто-то другой, чужой. Но мне всё равно. Я всегда возвращаюсь туда, куда надо. Я всегда возвращаюсь.
Стоя в полном шоке, я едва мог дышать. В голове мысли путались, а язык словно прилип к нёбу. Кое-как я выдавил из себя единственный вопрос, который жглом меня изнутри:
— Ч-что ты такое?
Монстр на стуле медленно повернул ко мне голову. Его стеклянные глаза блеснули в полутьме комнаты.
— Не «что», а «кто», — произнес он, и в его скрипучем деревянном голосе внезапно проскользнула едва уловимая, тяжелая грусть. — Понимаешь, я ведь когда-то человеком был.
— Человеком? — застыл я.
— Ну да. А вот как я стал этим... Долгая история. Но запомни, Вова: ты мой друг.
— Друг?..
— А как же не друг? — проскрипел Щелкунчик. — Родителям на меня не доносишь, избавиться не пытаешься, кормишь. Я поэтому тебе и помог.
— А как ты стал... ну, этим? — спросил я, всё ещё не веря своим ушам.
— Долгая история, — отмахнулся он деревянной ладонью. — Ты ещё маловат, ничего не поймёшь.
— А я знаю! — вдруг вырвалось у меня.
Щелкунчик слегка подался вперед:
— Поделись.
Я набрал в грудь воздуха и вывалил ему всё, что помнил из книги:
— Ну, тебя ведь мастер Дроссельмейер сделал, так? Было проклятие королевы Мышильды, потому что её сыновей и мышей убили в замке! А ты был племянником Дроссельмейера, красивым молодым человеком, и чтобы спасти принцессу Пирлипат от уродства, тебе нужно было раскусить волшебный орех Кракатук! Ты раскусил, сделал семь шагов назад, но наступил на Мышильду, и проклятие перешло на тебя! Ты заколдованный принц!
Щелкунчик молча слушал мой восторженный детский лепет. А потом его деревянная пасть резко перекосилась в злобной ухмылке:
— Какой нахуй Дроссельмейер?!
Я аж отшатнулся от неожиданности:
— Ну... Как в сказке...
— А мы и не в сказке живём, — отрезанно и мрачно прохрипел Щелкунчик. — Жизнь гораздо сложнее...
Шли годы. Все это время мы с Щелкунчиком оставались неразлучными союзниками. Друзей у меня в школе было немного, да и зачем они нужны, когда рядом есть один, стоящий сотен других? Я даже приобщал его к современности: иногда сажал рядом с собой и играл в PlayStation, а когда дома никого не было, резались в Мортал Комбат. Как он своими деревяшками комбинации делал, я ещё удивлялся, а под настроение мог закинуть в рюкзак и потащить с собой гулять по городу.
Мать периодически заводила пластинку: «Вова, ты уже взрослый парень, сколько можно таскать эту старую рухлядь по квартире, выбрось его наконец!» Но я лишь отмахивался, заявляя, что это памятная вещь из детства, которую я никому не отдам. Я продолжал исправно кормить его — мышами, тараканами, жуками, — а взамен получал надежную защиту. И Щелкунчик отрабатывал свою «еду» на все сто.
Методы у него были самые разные, но всегда безотказные. Например, когда задира из параллели, Пашка Мельников, отобрал у меня плеер, Щелкунчик ночью пробрался к нему во двор и начисто перепилил раму его горного велосипеда. На следующий день Пашка влетел на полной скорости в глубокий кювет и сломал ключицу.
Или взять нашу злобную училку по алгебре, Марию Сергеевну. Стоило ей влепить мне незаслуженную двойку за четвертную контрольную, как следующей же ночью она проснулась от того, что кто-то методично и с жутким скрежетом царапал изнутри дверцу её шкафа, а утром на кухне все зеркала оказались изрисованы черным углем. Больше двоек мне не ставили.
Наглый физрук, Игорь Николаевич, который постоянно унижал меня перед всем классом за неуклюжесть, однажды утром обнаружил свою «девятку» с полностью заклинившим двигателем — в масляный картер кто-то аккуратно засыпал пару горстей мелкого прокаленного песка. А когда задиристый Егор Смирнов из соседнего подъезда попытался отжать у меня телефон, у него на велосипеде прямо на ходу заклинило цепь так, что он пропахал носом асфальт, выбив себе два передних зуба.
Я искренне удивлялся тому, откуда у деревянной куклы такой богатый арсенал умений — от диверсий до тонкого психологического террора. Он умел абсолютно всё.
А правду о том, кем он является на самом деле, я узнал только когда мне исполнилось четырнадцать. В тот день всё и вскрылось...
Это были последние учебные дни перед новогодними каникулами, но я, как назло — или, скорее, к счастью, — заболел. Я остался дома один, если не считать моего деревянного приятеля.
Рано утром по Первому каналу крутили классический советский мультфильм про Щелкунчика. Я подозвал своего сожителя, ухмыльнувшись:
— Слышь, глянь, тебя показывают. Иди смотри.
Мы сели перед экраном. Но стоило на телевизоре появиться мастеру Дроссельмейеру, как деревянная кукла резко переменилась в лице. Щелкунчик словно взбесился. Его оскаленный рот задергался, а деревянные кулаки с диким, сухим грохотом начали колотить по столу. Это зрелище было до жути сюрреалистичным.
— Дроссельмейер, тварь! Сука! Убью гада, убью, убью, убью! — орал он хриплым, сорванным голосом.
Я, пытаясь скрыть страх за напускной бравадой, усмехнулся:
— Ты чего? В образ вжился, что ли?
— Да он настоящий, сука! Урод поганый! Это из-за него я такой!
— В смысле?! — растерялся я. — А в детстве мне говорил, что мы не в сказке живём.
Щелкунчик тяжело замолчал, глядя на экран погасшими стеклянными глазами. А затем тихо и жутко произвел то, чего не делал за все годы нашего знакомства:
— Налей водки. Отцовской.
Я оцепенел, но спорить не стал. Сходил на кухню, зачерпнул из отцовского бара рюмку. Поставил перед ним. Деревянная рука неловко, но уверенно схватила рюмку, опрокинув её в деревянную пасть в один присест. По телу куклы прошла мелкая дрожь.
— Да, я говорил тебе, что мы не в сказке живём, — глухо начал он, глядя куда-то сквозь стену. — Но всё получилось практически как в сказке. С печальным концом только. Да и с концом ли? Я же говорил тебе, что был человеком. Каким человеком, Вова... Щелкунов меня звали. Щелкунов Иван Фёдорович. В девяностые я и был хозяином той самой фабрики игрушек на улице Гастелло. И не только ей — во всей области фабриками игрушек владел. А ещё в девяностые были многочисленные иностранные партнёры, новые рынки, новые возможности... Ну и двое таких ублюдков сыграли роль в том, что я стал этим уродцем.
— Первым таким «партнёром» был один хмырь с Гаити, крупный игрушечный магнат по имени Франсуа Макандаль. Жуткий тип, насквозь пропитанный всей этой их островной чертовщиной и магией Вуду. Как-то раз мы с ним обкатывали перспективы совместного бизнеса в одном элитном московском ресторане. Когда бутылка была уже почти пуста, Франсуа расчувствовался и под секретом вывалил мне детальный обряд переселения человеческой души в неодушевлённый предмет. Казалось бы — пьяный бред и сказки для туристов. Но я почему-то запомнил каждое слово, каждую интонацию. Будто чувствовал нутром, что эта дрянь мне ещё пригодится.
Щелкунчик сделал паузу, с хрустом повернул деревянную шею и продолжил:
— А годом позже на горизонте появился он. Христиан Дроссельмейер. Тоже игрушечных дел мастер, только из Германии. Ублюдок редкий... Внешне — ни капли сходства с этим сказочным старикашкой из мультика. Настоящий щеголь: одевался исключительно в безупречные итальянские костюмы, на запястье блестели швейцарские часы за цену хорошей квартиры, а туфли — только французская ручная работа. В общем, заключили мы с ним контракт, начали по лицензии штамповать его немецкие разработки. И вот этот самый уродец, в чьём деревянном чреве я сейчас заперт — как раз результат того совместного предприятия. Пустили его в массовое производство...
Щелкунчик поднял свою деревянную ногу и указал на подошву сапога. Там выцветшей золотой краской отчётливо выводилось: «Энские игрушечные мануфактуры & Drosselmeyer Spielzeug Co».
— Всё рухнуло аккурат перед новогодними праздниками, в конце девяносто седьмого, — продолжил он, и его глаза налились темным гневом. — Дроссельмейер припёрся ко мне в кабинет и заявил, что я должен продать ему всю компанию. За бесценок, ровно вдвое ниже рыночной стоимости. И добавил так вальяжно, с мерзкой усмешечкой: «Понимаете, Иван, у вас в стране катастрофический экономический кризис. Вы всё равно скоро вылетите в трубу и обанкротитесь, а так хотя бы останетесь в плюсе. Вы что, ваши финансовые сводки не читаете? Все пророчат дефолт». Естественно, я послал этого щеголя куда подальше, а парни из моей «крыши» быстро пересчитали ему ребра и выставили за дверь.
Он глубоко затянулся воздухом, словно ему действительно нужно было дышать:
— Через три дня Дроссельмейер позвонил сам. Предложил встретиться и переговорить без свидетелей, один на один, на моей же фабрике в Энске. Я, естественно, в его сказки о честности не поверил и прихватил с собой полный уазик пацанов с автоматами. Приезжаем. Из полумрака цеха выходит Христиан — весь из себя в идеальном пальто, а за его спиной вырастают дюжие амбалы с пушками. Немецкая мафия.
— Немецкая мафия?! — не удержался я от удивления.
— Как русская, только немецкая! Не перебивай! — гаркнул Щелкунчик и застучал по столу. — Стрельба началась без предупреждения. Первой же коробкой из автомата мне прилетело прямо в грудь, в самое сердце. Я упал на бетон, кровь хлынула, сознание угасало... Я понимал, что мне конец. И тут в угасающем мозге вспыхнул разговор с Макандалем. Терять было нечего. Пока вокруг орали и палили парни, я на последнем дыхании, истекая кровью, кое-как дополз до ящиков с готовой продукцией. Вскрыл ногтями одну из коробок, вытащил этой игрушечный муляж и начал орать слова заклятия, призывая Дамбалу. Ночь, зима, а за окнами цеха в этот момент как грохнет настоящий гром! Я закрыл глаза, чувствуя, как дух выходит из плоти...
Он на секунду замер, передавая всю жуть того момента:
— А через минуту я снова открыл глаза. Только уже отсюда, снизу. Вижу своё собственное мёртвое тело, которое бандит Дроссельмейера для верности добивает очерединой из автомата. А сам Христиан, этот уёбок, долго стоял над моей тушей, с кайфом докурил сигарету, бросил окурком в моё лицо и ушёл. Сделать с ним в этом деревянном тельце я тогда ничего не мог — силы были не те. Оставалось только бежать. Но побег длился недолго: какой-то местный бомж подобрал меня на свалке за цехом и сдал в комиссионку за бутылку. А потом меня купили. И первой моей хозяйкой — какая, сука, ирония! — была девочка по имени Маша.
Щелкунчик оскалился в жутком смехе:
— О да, Маша... Только вот история у нас вышла совсем не как у Гофмана. Она меня боялась до судорог. Родители пытались меня выбросить, а я каждый раз ночью возвращался и садился на её кровать. Довёл девчонку до белого каления — её, кажется, потом в психушку упекли. Родители от меня кое-как избавились, и пошёл я кочевать по рукам, базарным развалам и ломбардам... Пока твоя мать не купила меня в комиссионке на улице Баграмяна. Кстати, чтобы ты знал: продавец её честно предупреждал, что эта кукла проклята и приносит несчастья. А она всё равно купила! Ахахахах!
После этой истории я какое-то время сидел в полном онемении, не зная, что и сказать. В голове роились сотни вопросов, но главное — пришло страшное, звенящее осознание того, кто на самом деле сидит передо мной. Рука сама потянулась к телефону. Я залез в браузер и вбил в поиск: «Щелкунов Иван Фёдорович».
Экран смартфона выдал архивную новостную заметку газеты «Энский рабочий» за декабрь 1997 года. Заголовок кричал: «Убит игрушечный магнат, обстоятельства выясняются». И рядом — чёрно-белая фотография. С нее на меня смотрел живой Иван Фёдорович: импозантный, уверенный в себе мужчина в дорогом костюме, при галстуке и стильных очках. Ничего общего с деревянным уродцем на моем столе.
Я поднял взгляд на куклу и тихо спросил, указав на экран:
— Ты?
— Пффф, конечно же я, — фыркнул Щелкунов, скептически скосив деревянные глаза на телефон.
— Так подожди... А почему раньше не рассказал?
— А ты и не спрашивал, — отрезал он. — Точнее, я же сказал тебе тогда в детстве, что ты маловат. Как бы ты, девятилетний пацан, отреагировал на такой поток информации?
— Я и сейчас не знаю, как реагировать, честно признался я, качая головой.
— Слушай, если ты человеком был, то какого чёрта ты всякую дрянь жрёшь? Все эти мухи, жуки, дохлые крысы?
— Последствия ритуала, — поморщился он, насколько позволяла деревянная физиономия. — Гадость всякая организму просится, а человеческая еда голод вообще не утоляет. Во-о-обще никак. Куда это всё девается внутри куклы — я, кстати, сам понятия не имею. Но на самом деле даже прикольно.
Я вдруг вспомнил деталь из его рассказа и насторожился:
— Маша... Слушай, а не Маша Никитина случайно? Она как раз старше меня на четыре года, и наши мамки дружат.
Щелкунов замер:
— Она самая. И что с ней?
— Да ничего, в дурку её не упекали, как видишь, — усмехнулся я, чувствуя себя немного увереннее. — Живёт себе, обычная девчонка. Ну, как обычная... Давалка районная, сто процентов. Одевается вызывающе, ярко, парней меняет как перчатки. Ой, дела-а... Но о тебе точно даже не вспоминает.
Щелкунов ехидно прищурился:
— А чего ты так категорично? Завидно, что тебе не даёт?
— Поболтай мне ещё тут, — возмутился я, замолкни, а то в печку брошу.
Немного переведя дух, я задал следующий вопрос:
— А с Дроссельмейстером-то что?
— Не знаю, — в голосе куклы прорезалась холодная сталь. — Надеюсь, в могиле. Хотя нет... Надеюсь, живой. Я хочу лично до него добраться и своими руками — точнее, зубами — перегрызть ему глотку.
— А ты не пытался вновь человеком стать? — осторожно спросил я, разглядывая его деревянные плечи.
Щелкунов хмыкнул:
— Пытался. И не раз. Обратный ритуал тоже существует, только для него тело нужно подходящее... Сразу скажу, Вова: ты не подходишь. Дамбала — бог капризный, тут всё строго.
Он сделал паузу, а затем добавил с жутковатой усмешкой:
— Я, между прочим, пытался провернуть это в детстве, пока ты спал. Не шучу.
Узнав, что он пытался в меня переселиться, я от неожиданности и нахлынувшей обиды со всей дуры спихнул Щелкунчика с табуретки прямо на пол.
— Ах ты сука! — выдохнул я. — Я тебе жратву таскал, а ты так со мной?!
— Не кипятись, Вова, это было до того, как я тебе раскрылся, — спокойно проскрипел Щелкунчик с линолеума. — Ну помнишь, когда крысу поймать просил? Это ещё до этого было.
— А, ну это да, охрененно меняет дело, — саркастично выдохнул я. — Может, печку тобой нахуй растопить, а?
— Да успокойся ты. Я же дерьмо за тобой подчищал? Ещё как подчищал. Чего, недостаточно эту вину искупил?
— Ладно... — я перевел дыхание. — И какие критерии у этого твоего Дамбалы?
— Ну вообще-то не знаю. Мне Макандаль ничего не говорил такого.
Я уткнулся в телефон и загуглил: «Гаитянский обряд переселения души». Полазив по каким-то странным эзотерическим сайтам, на одном из них я наткнулся на описание: обряд обратного переселения предполагает проведение его над могилой оригинального тела вместе с донором, в которого переселяться собираешься.
«Ну уж нет, — подумал я про себя. — Становиться донором и приносить себя в жертву ради этого деревянного я точно не собираюсь». Так что озвучивать эту деталь Щелкунчику я не стал, решив пока держать информацию при себе.
Пока мы изучали азы вуду, в прихожей звякнул замок — мать вернулась с работы пораньше. Я тактично подхватил Щелкунчика и вернул его на привычное место у стола.
Мать прошла в комнату, сняла пальто и между делом сказала:
— Вов, кстати, сегодня вечером тётя Оля придёт вместе с Машей. Воспользовался бы моментом, сходил бы погулять с ней, цветов бы подарил, дельная девчонка.
— Ну да... дельная, — пробормотал я, ехидно посмеиваясь про себя. В голове сразу всплыли воспоминания о её откровенных нарядах, дворовой репутации давалки и о том, как Щелкунчик в детстве доводил её до безумия.
Как и ожидалось, ближе к вечеру заявились тётя Оля с Машей. И Маша вырядилась просто шикарно: дорогая шуба, стильные замшевые ботинки, мягкий брендовый свитер — вся из себя такая столичная штучка.
Нашептываясь о чем-то своем, матери вскоре тактично испарились под предлогом сбегать в ближайший круглосуточный за сладостями к чаю. Моя перед уходом еще и многозначительно подмигнула мне, мол, пригляди тут за гостьей, пообщайтесь. Короче говоря, классическая попытка нас свести.
Мы остались вдвоем в гостиной. Маша устроилась на диване, полностью уткнувшись в экран айфона, где лениво листала ленту Инстаграма, даже не глядя в мою сторону.
Я потер руки и негромко произнес:
— Слушай, а не хочешь со мной поговорить?
Она даже не подняла глаз от телефона, лениво процедив сквозь зубы:
— А о чем мне с тобой разговаривать, пиздюк? Между нами вообще-то четыре года разницы, ты для меня песочница.
— Поверь, есть о чем, — ухмыльнулся я. — У меня в комнате сейчас один твой старый знакомый гостит. Думаю, он безумно рад будет тебя видеть.
Маша скривила губы:
— Какой еще знакомый?
— Давай зайдём, сама увидишь. Только сразу предупреждаю: не ори и в обморок не падай.
Я кивком позвал её за собой и привел в свою комнату. Маша переступила порог, скептически оглядываясь, пока её взгляд не уперся в стол. Там, на привычном месте, сидел Щелкунчик.
Стоило ей узнать деревянную морду, как кукла чуть подалась вперед и скрипуче протянула:
— Ну привет, Маша.
Она заорала так пронзительно, что у меня заложило уши. В паническом ужасе Маша развернулась и рванула к выходу, пытаясь сбежать из квартиры, но вот незадача — входная дверь оказалась заперта на два оборота, а ключи висели в прихожей вне досягаемости. Она заколотила в дверь кулаками, заливаясь слезами и истерически умоляя меня открыть и убрать от нее эту проклятую тварь.
— Да заткнись ты, соседей распугаешь! — шипел я, пытаясь её унять.
Истерика только нарастала, она уже сползала по двери на пол, задыхаясь от паники. Не долго думая, я сбегал на кухню, набрал в граненый стакан холодной воды и вернулся. Хлесь! — окатил её прямо по лицу.
Неожиданно это сработало моментально. Маша всхлипнула, замерла и ошарашенно вытерла мокрое лицо рукавом дорогого свитера.
И тут из комнаты раздался голос Щелкунчика, попытавшегося прозвучать максимально миролюбиво:
— Маша, да успокойся ты... Прости за то, что в детстве пугал. Я, ну... нормальный. Честно.
Это стало контрольным выстрелом. Маша закатила глаза, тихо охнула и брякнулась в самый настоящий глубокий обморок прямо на ковер в прихожей.
Очнулась она уже на моей кровати. Открыв глаза, она испуганно дернулась, но бежать уже не пыталась — сил не было. Перед ней на стуле сидел я, а рядом, закинув деревянную ногу за ногу, вальяжно расположился Щелкунчик.
Маша захлопала глазами, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь улечься мыслями в реальность.
Я прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди:
— Маша, это Щелкунчик. Щелкунчик, это Маша. В знакомстве вы, я погляжу, уже не нуждаетесь.
Она сжалась в комок на краю кровати, переводя безумный взгляд с меня на ожившую деревянную куклу.
— Выслушай его, — кивнул я на Щелкунчика. — Расскажи ей всё, Иван Фёдорович. То же самое, что и мне.
И Щелкунчик, ничуть не смущаясь, начал рассказывать. Про лихие девяностые, про гаитянского мага Макандаля и секреты Вуду, про роскошные костюмы Дроссельмейера, про немецкую мафию, простреленное сердце и про то, как его душа перекочевала в этот нелепый деревянный корпус.
Маша сидела бледная как полотно, в полном шоке. Мозг явно отказывался переваривать этот поток шизофрении, но всё детское нутро кричало, что это чистая правда. Когда он закончил, она дрожащим, полным слез и обиды голосом выплюнула:
— То есть... То есть это всё правда?! Это ты... ты ко мне ночами вламывался?! Заставлял мышей дохлых тебе таскать, скрипел в темноте и довёл меня до того, что я панически боялась собственной тени?!
Щелкунчик пожал деревянными плечами:
— Ну, виноват, каюсь. Откуда ж я знал, что ты такая пугливая? Дети вообще по-разному реагируют. А вот Вова... Вова — молоток. Смышлёный парень, не то что некоторые. Ха-ха-ха-ха!
Маша злобно зыркнула на куклу, а потом вдруг резко замерла. Её лицо вытянулось от новой волны осознания. Она уставилась на Щелкунчика во все глаза:
— Стоп... Щелкунов? Иван Фёдорович Щелкунов?! Да ты же... ты был главным начальником моего отца! Он же пахал главным бухгалтером на том самом заводе!
Щелкунчик насторожился, деревянные брови чуть приподнялись:
— А отца твоего как звали?
— Никитин Виктор! — выпалила Маша. — Он самый! И... и он всегда рассказывал дома, когда за бутылкой сидел, что в девяностые... ну, когда немецкие акционеры пришли, а потом резко куда-то исчезли, — предприятие в один момент обанкротилось и развалилось!
— Никитин-то? Вот же мать твою, — злобно заскрипел Щелкунчик, подавшись вперёд. — Моль канцелярская, крысиный король! Это он, значит, всю бухгалтерию и отчётность немцу слил?
Маша яростно вскинулась на кровати, сжав кулаки:
— Заткнись! Он мне отец! И чтобы ты знал, между прочим, твой Дроссельмейер ему за это пятьсот немецких марок предложил! А ты ему за такую пахоту платил сущие гроши, вот он и согласился!
Щелкунчик неожиданно остыл, хмыкнул и покачал деревянной головой:
— А, ну пятьсот марок — это всё меняет. Нет, правда. Я бы на его месте за такие деньги и сам себя продал, будь обычным клерком в те лихие времена. Так что зла я на него не держу. Точнее, держу, но мстить не буду. Ладно, проехали.
Я перевёл взгляд с ожившей куклы на Машу, которая всё еще тяжело дышала от возмущения, и вдруг решил воспользоваться моментом:
— Слушай, Маш, а пойдём прогуляемся? Надо свежим воздухом подышать, всё спокойно обсудить. Тет-а-тет.
Она с подозрением покосилась на меня, а я тут же добавил, кивнув на стол:
— Без тебя, деревянный.
Щелкунчик только презрительно фыркнул, откинувшись на спинку стула, мол, идите-идите, бездельники.
Мы накинули куртки и вышли на улицу. Стоял тёмный декабрьский вечер, хлопьями валил густой, пушистый снег, укутывая наш сонный провинциальный городок. Раз уж все карты были раскрыты, Маша всю дорогу подробно, с дрожью в голосе рассказывала, что ей пришлось пережить. Оказалось, она в детстве увидела точно такую же куклу на витрине и безумно захотела её себе. Родители подарили её на Новый год — и с этого момента начался сущий ад.
— Ты не понимаешь, Вова, — кутаясь в воротник шубы, шептала она, оглядываясь на заснеженные фонари. — Он не просто скрипел. Он каждую ночь скребся когтями изнутри шкафа, катал по полу стеклянные шарики, а когда я просыпалась, стоял у кровати и тихо зловеще шёпотом требовал: «Ну принест мне ту мышку, а, ну принеси, тебе же ничего не стоит» Я думала, у меня крыша окончательно едет. Мама с папой меня по бабкам водили, святой водой брызгали, а он просто прятался под кроватью, когда они заходили, и жутко скалился мне в темноте. Меня в итоге из-за этого психоза на домашнее обучение перевели на полгода...
Мы шли по безлюдным заснеженным улочкам, увлечённо перемывая кости нашему общему «знакомому», как сами того не заметив, забрели на окраину промзоны — к той самой заброшенной фабрике игрушек на улице Гастелло, где Иван Фёдорович когда-то встретил свой конец.
И тут случилось странное. Мы привыкли видеть здесь лишь руины, выбитые стёкла и заросшие бурьяном сугробы. Но сейчас перед нами развернулась совершенно сюрреалистичная картина: на территории фабрики вовсю шли ремонтные работы. Горели прожекторы, сновали рабочие в сигнальных жилетах, а у главного входа и ворот стояло несколько больших крытых фургонов.
Я прищурился, вглядываясь в темноту сквозь падающий снег, и прочитал на борту ближайшей машины наглые, выведенные готическим шрифтом буквы:
«Drosselmeyer Spielzeug Co».
Видя всю эту суету, мигающие прожекторы и людей в комбинезонах, я на секунду опешил.
— Надо валить отсюда и срочно рассказать всё Щелкунчику, — прошептал я, хватая Машу за рукав.
— Стой, Вова, не надо пока! — Маша в испуге сжала мою руку. — Ты понимаешь, что если эта деревянная тварь узнает, он же прямо сейчас заставит нас туда лезть? Давай сначала сами...
Но тут у меня за спиной раздался подозрительный шорох. Замок на моём рюкзаке медленно расползся, и из тёмного нутра молча вылезла знакомая деревянная голова.
— Что, детишки, развлекаетесь без ме... — Щелкунчик задорно начал было свою реплику, но вдруг его взгляд упёрся в свежие вывески и фургоны.
— Ебать...
И у него буквально отвисла его механическая челюсть.
Дроссельмейер вернулся. Прошло почти тридцать лет, а его компания снова торчала прямо здесь, на старых руинах. Вот только какого хрена им понадобилось в нашей захолустной промзоне накануне Нового года — оставалось полной загадкой.
Я от неожиданности чуть не подпрыгнул и тихо вспылил на него:
— Ты нахрена с нами пошёл?! Я же русским языком сказал: «Без тебя, деревянный»! Ты что, в рюкзак пока я куртку надевал залез?! Ты всё слышал, да?!
— Всё слышал, всё именно так и было, — ничуть не смутившись, проскрипел Щелкунчик, поудобнее усаживаясь на краю моего рюкзака. Затем он перевёл свои нарисованные глазища на онемевшую Машу: — Только, Маш, ты жутко неблагодарная. А? Забыла, что ли, как я тебя, совсем как в той сказке, от настоящей мыши спас? Ну да, я не сказочный принц, и мышь была не Мышиным Королём, конечно... Но у-у-ух, какая же она была серогорбая, страшная и злая! А я её зубами грыз, между прочим, пока ты на стуле визжала!
— Ага, спасибо огромное, — саркастично бросила Маша, кутаясь в шубу. — Охуенную психологическую травму на всю жизнь оставил.
— Ладно, вернулся, козёл поганый... Чего это тут у них за движ вдруг начался? — переключился Щелкунчик, подозрительно прищурившись и разглядывая огни и технику на проходной.
— Пойдёмте отсюда, — тихо сказал я, аккуратно подхватив деревянного болтуна и запихнув его обратно в рюкзак.
Мы быстрым шагом направились домой. Когда мы переступили порог, оказалось, что мать с тётей Олей уже вернулись из магазина — на кухне вовсю шуршали пакеты со сладостями, а на плите закипал чайник. Тётя Оля тут же с хитрой улыбкой перевела на нас взгляд:
— Ой, а вы что, гулять вместе ходили? Ну и как, понравилось?
— Да, даже очень, — с заметной иронией произнёс я, бросив красноречивый взгляд на Машу, которая старательно делала вид, что у неё ничего не дрожит в голосе.
Пришлось на ходу включать изворотливость. Мы разыграли целый спектакль, чтобы завуалировать любые странности: мол, сначала немного постояли во дворе, потом прошли до ближайшего сквера, погода-то шикарная, снежок кружится. Мама с тётей Олей удовлетворенно закивали, с удовольствием подхватив тему о том, какая молодежь нынче романтичная.
Позже гости разошлись. На прощанье мы с Машей перекинулись парой фраз и обменялись контактами — теперь-то нас связывала такая параноидальная тайна, что деваться было некуда.
Глубокой ночью, когда в квартире погасли все огни, Щелкунчик, сидевший на моём столе, снова затянул свою песню:
— А что, краля-то твоя — баба не промах, — шепеляво выдал он из темноты. — Ты бы мужское включил, глядишь, и тебе бы сегодня же дала, пока вы там чаи гоняли. Заметь, я её в это дело втягивать не просил!
— А тебе плохо, что ли? — сонно огрызнулся я из подушки. — Ты бы тогда не узнал, что Дроссельмейер вернулся. И кто всю бухгалтерию в девяностые слил.
— Ну да, ну да, пожалуй... — задумчиво протянул он. — Забавная ситуация получилась. И всё-таки: чего этот гад замышляет? С какого перепугу он решил эту заброшенную фабрику восстанавливать?
— Да бог его знает, я спать хочу. Всё, до завтра.
Следующее утро наступило довольно поздно. Я проснулся только в половине первого — сказывался больничный, а вот у Маши учёба шла полным ходом.
Телефон завибрировал на тумбочке как раз тогда, когда я лениво протирал глаза. Звонила Маша. Не раздумывая, я перевёл звонок на громкую связь, справедливо полагая, что разговор пойдет о нашем общем «деревянном» друге.
— Алло, Вов? Я на перемене, выпалила она в трубку без всяких приветствий.
— К нам тут даже в одиннадцатый класс приходили
— Кто приходил? — сонно переспросил я, покосившись на сидевшего на столе Щелкунчика.
— Люди Дроссельмейера! Сидели мы на химии у Светланы Николаевны, а посреди урока приходят представители этой фабрики. Говорят, новое открытие. Приглашали на работу после выпуска. И ещё сказали, что готовы платить денежное вознаграждение, если у кого-то присутствуют игрушки Щелкунчик выпуска с 1995 по 1997, и дали брошюру, а на ней вот этот вот.
Я посмотрел на деревянную куклу. Щелкунчик замер, внимательно прислушиваясь к каждому слову.
— Ой, Маш, всё понятно. Не оставят немцы нашего товарища в покое получается, — вздохнул я.
— Ну ладно, я пошла, это чтобы ты знал.
Звонок оборвался. Я перевел взгляд на куклу.
— Он знает? — уточнил я.
— Видимо, догадывается, — хмуро ответил он.
— А почему вдруг?
— Пойди разбери. Но вообще-то я серийная игрушка. Если эти придут, то короче продавай меня. Прямо хочу этого ублюдка лично увидеть спустя много лет. Явно чего-то замышляет, это надо выяснить.
Я сидел за столом и долго перебирал в руках деревянный подлокотник табуретки, взвешивая все «за» и «против». Продавать своего деревянного сожителя прямо в лапы врагу — идея казалась полной дичью. Мало ли в какую печь его уволокут эти немцы.
— Да чё тут раздумывать-то, Вова, продавай! — перебил мои сомнения Иван Фёдорович, потирая нарисованное подбородье. — Изнутри посмотрим, расклад разведаем. Риск — дело благородное, тем более мне самому не терпится взглянуть, какую свинью этот старый гад мне на этот раз приготовил.
Спорить с ним было бесполезно. Я полез в нижний ящик письменного стола, погребся в ворохе старых тетрадей и выудил свою давнишнюю, потрёпанную «Нокию» — чёрную «кирпичину» с монохромным экраном, которой не пользовался уже сто лет. Как ковыряться в её заумном меню, я уже успел подзабыть, но как набрать нужный номер и нажать зеленую кнопку — помнил отлично.
— Слышь, Фёдорович... А спрятать-то её есть куда? Она же тяжелая, — скептически спросил я, прикладывая трубку к корпусу куклы.
— Обижаешь, Вова, — проскрипел Щелкунчик и с характерным треском чуть откинул створку прямо под мундиром. — У меня под мундиром места — хоть завались. Я чего только там не прячу! Пихай сюда, не выпадет.
Я аккуратно утрамбовал телефон внутрь деревянного корпуса под мундир, проверил, закрывается ли створка, и достал свой смартфон.
— Стой, надо сначала номер с листовки достать, — сказал я и черкнул Маше в мессенджере, чтобы она срочно скинула фото брошюры.
Через секунду пришло фото. На глянцевой бумаге красовалась фотография Щелкунчика серии 1997 года — один в один Иван Фёдорович, с той же жестокой ухмылкой и формой мундира. Чуть ниже был крупно отпечатан телефон официального представительства компании Drosselmeyer Spielzeug Company в России.
Я набрал номер с экрана и дождался третьих гудков.
— Алло, игрушечная компания Дроссельмейер. Слушаем вас, — отозвался на том конце мужской голос.
— Здравствуйте, — я включил максимально невинный и слегка наглый тон. — Я по поводу вашей акции про старые игрушки. У меня тут есть один такой Щелкунчик из вашей серии. Только вот штука в том, что он у меня особенный. Очень особенный...
Я специально сделал паузу, как бы разогревая их интерес и на ходу проверяя, ищут ли они какую-то конкретную игрушку из той партии или им реально нужны все подряд.
На том конце провода на мгновение замолкли, после чего голос стал заметно более въедливым и напряженным:
— Особенный? И в чём же, позвольте узнать, заключается его особенность?
— Да со связкой деталей и сохраном, — небрежно ушел я от прямого ответа, чувствуя, как наживка сработала. — Если маркировка совпадает, сколько за него дадите?
— Стандартная компенсация за раритетную игрушку этой серии — две тысячи рублей, — ответил представитель, но в его тоне уже сквозила нервная заинтересованность.
— Сколько-сколько?! — перебил я, специально сделав голос возмущённым. — Две тысячи?! Вы издеваетесь? Да он мне как память о детстве дорог! Бесценная вещь вообще! За две штуки я его лучше в печке сожгу!
— Молодой человек, успокойтесь, — сдержанно попытался осадить меня собеседник. — Это фиксированная выкупная стоимость...
— Да мне пофиг на вашу стоимость! — распалялся я, чувствуя, как во мне просыпается барыга. — Три с половиной — и ни рублем меньше. А лучше пять! За пять тысяч я, так и быть, с раритетом расстанусь, и то со слезами на глазах!
На том конце возникла пауза. Было слышно, как шуршат какие-то бумаги, после чего представитель тяжело вздохнул:
— Хорошо. Пять тысяч рублей. Назовите ваш адрес, наши сотрудники приедут прямо сейчас.
Уже через полчаса в дверь моей квартиры звонко постучали. На пороге стояли два дюжих мужика в одинаковых тёмно-синих драповых пальто с аккуратными эмблемами Drosselmeyer на отворотах. Выглядели они скорее как охранники из ЧОПа или коллекторы, чем как ценители винтажных игрушек.
Старший — с коротким ежиком седых волос и шрамом через всю бровь — молча переступил порог, не снимая кожаных туфель.
— Показывай, — коротко бросил он.
Я вынес Щелкунчика из комнаты, держа его за деревянные плечи. Второй мужик тут же извлёк из кармана маленькую лупу и фонарик, бесцеремонно цапнул куклу из моих рук и перевернул вверх ногами, въедливо рассматривая клеймо на пятке.
— Серия 97-й год. Покрытие оригинальное, — буркнул он напарнику.
Старший достал из внутреннего кармана пухлый кожаный кошелек, отсчитал пять хрустящих новеньких купюр по тысяче рублей и протянул их мне. Я сгреб деньги, старательно изображая грусть от расставания с «детской памятью».
Мужик аккуратно упаковал Щелкунчика в мягкий поролоновый кейс, защёлкнул замки и вдруг замер, смерив меня оценивающим взглядом с головы до ног:
— Слушай, пацан... А тебе сколько лет-то вообще?
— Четырнадцать
Мужики переглянулись, и на лице старшего проступила странная, нездоровая ухмылка.
— Четырнадцать... — повторил он задумчиво. — На вид все шестнадцать. Значит, по закону работать уже официально можешь. Полдня, на каникулах.
— В смысле? — насупился я.
— В прямом, — хмыкнул он, подхватывая кейс с Иваном Фёдоровичем. — Нам на фабрику на улице Гастелло сейчас перед праздниками рабочие руки нужны. У нас там цех фасовки запускается. Не хочешь подработать в новогодние каникулы? Оплата почасовая, наличкой на руки каждый день. Справишься же с расфасовкой плюшевых собачек по коробкам? Или сломаешься?
— Справишься, конечно, чего тут сложного, — усмехнулся мужик со шрамом. — Только учти, пацан: шестнадцать тебе или четырнадцать, а несовершеннолетний. Официально оформлять будем через договор, так что от родителей письменное разрешение принеси. Без бумаги к конвейеру не допустим.
После их ухода я сразу поговорил с родителями. Мама с папой, на удивление, идея подработки в каникулы только обрадовала: мол, молодец, не всё же время за компьютером сидеть и на больничном киснуть, мужчиной растешь, первые личные деньги заработаешь. Отцовскую расписку я получил без лишних вопросов.
Оставшись в комнате один, я достал смартфон и быстро набрал СМС-ку на свою старую «Нокию», покоящуюся под мундиром Ивана Фёдоровича:
«И как обстановка?»
Ответ пришел минут через десять, сплошным текстом без знаков препинания:
«Никак. Здесь этот урод. Ни на грамм не изменился. То есть вообще не постарел. Волшебник что ли? Пишу пока его здесь нет. Со мной в цеху такие же щелкунчики, только на столе у него стоит особый какой-то, не синий, а красный. Постараюсь проверить живой ли он»
Я быстро отстучал в ответ:
«Отлично, а я на работу устроился. Туда же. Упаковщиком. Посмотрю, как дела изнутри»
«Удачи, парень» — прилетела последняя строчка.
На следующий день я уже стоял у ворот проходной с разрешением от родителей в кармане. Меня быстро оформили и провели в фасовочный цех на втором этаже.
Работа оказалась самой обычной и унылой конвейерной рутиной. Смены летели за упаковыванием коробок: тут были и плюшевые собачки, и заводные обезьянки с медными тарелками, и плюшевые мишки с барабанами, и даже яркие пластмассовые машинки. На первый взгляд — абсолютно легальное, чистое детское производство, и никаких странностей вокруг не замечалось. Прожекторы горят, лента едет, рабочие шуршат скотчем.
Решив разузнать хоть что-то, я боком передвинулся к соседнему столу фасовки. Моей коллегой оказалась девчонка лет восемнадцати по имени Галя. Она ловко заклеивала коробки с плюшевыми собачками, едва успевая за ритмом ленты.
— Слушай, Галь, — как бы невзначай спросил я, перебрасывая ей очередной моток ленты. — А фабрика вообще давно работает-то?
— Да какой давно, — махнула она рукой, не отрываясь от работы. — Месяц от силы как запустили. Ремонт до сих пор на нижних этажах идет, она же тридцать лет в полном запустении простояла. А тут хоть немцы эти вернулись, работы в городе хоть немного появилось. У меня тут отец работал, до две тысячи третьего года. Пока её окончательно не заколотили.
— Серьёзно? А про девяностые он ничего не рассказывал?
— Да рассказывал немного, — Галя пожала плечами. — Там делёжка собственности дикая была в девяностые, бандиты какие-то крутились. Старое руководство куда-то делось, а вместо него вот эта немецкая фирма пришла. А потом они так же резко ушли, всё бросив. Нерентабельно, наверное, стало или не поделили чего-то. А теперь вот снова здрасте — вернулись, восстанавливают...
После этого разговора в цех неожиданно вошел он сам — Христиан Дроссельмейер.
Его сопровождала свита из нескольких европейских бандюков: настоящие «истинные арийцы», все как на подбор светловолосые, с неестественно правильными, словно выточенными из камня чертами лиц. Одеты все были с иголочки, в идеальные строго посаженные костюмы. Сам Дроссельмейер теперь передвигался, опираясь на элегантную трость, а его правый глаз закрывала плотная тёмная повязка — деталь, о которой Щелкунчик в своём рассказе почему-то предпочёл умолчать.
Немец общался исключительно через переводчика. Тот сдержанно передал работникам похвалу от руководства, мол, молодцы, отлично справляетесь, предприятие ждёт большое будущее. Походив между рядами, Дроссельмейер с хмурым видом удалился вместе со своей охраной.
После окончания смены мне честно выплатили две тысячи рублей наличкой. Я был безумно рад первым заработанным деньгам и уже на пути домой вовсю планировал, как закажет себе парочку новых дисков для плойки по девятьсот рублей за штуку.
Но романтика легких денег быстро улетучилась, когда вспомнил, в какой замес вляпался вместе со своим деревянным жильцом.
Вечером того же дня на телефон неожиданно пришло сообщение. Сначала звякнула СМС-ка:
«Вы это селфи называете, верно?»
А вслед за ней загрузилась мыльная, зернистая ММС-ка, снятая на слабенькую 0.3-мегапиксельную камеру древнего телефона. На фото были запечатлены два Щелкунчика — наш Иван Фёдорович и тот самый, красный. Обе куклы сидели в обнимку в какой-то полутёмной комнатёнке, неформально тыча в камеру деревянными пальцами «виктори» и нагловато скалясь.
Я вылупился на экран, не веря собственным глазам. Других слов я подобрать просто не смог и отстучал капсом ответ прямо с дрожащих пальцев:
— ЭТО ЧТО ЗА ХЕРНЯ? А ЭТО ЧЕ ЗА ХЕР?!
Ответ от Щелкунова прилетел незамедлительно:
— Не поверишь. Франсуа Макандаль собственной персоной. Дроссельмейер и от него избавился. Он мне всё объяснил. Надо над могилой моей ритуал проводить, вместе с донором потенциальным. Сосуд значения не имеет.
На второй день работы меня неожиданно вызвали «наверх», прямо в кабинет самого Дроссельмейера. Как выяснилось, немец позвал меня лично по делу о тех самых выкупленных Щелкунчиках — видимо, его зацепила та наглость, с которой я торговался за «особенную» игрушку.
Кабинет хозяина фабрики был огромным, мрачным и протопленным до духоты. Дроссельмейер сидел за массивным дубовым столом, опираясь на свою трость. К удивлению, немец заговорил сам, без всяких переводчиков — на ломаном, но вполне понятном русском языке:
— Я есть родом из Восточный Германия, из ГДР, — пояснил он с тяжелым акцентом, медленно поправляя тёмную повязку на глазу. — В Советский Союз много раз бывать, язык твой немного знать... Ты продать мне очень интересный кукла, пацан.
Пока Дроссельмейер говорил, я краем глаза разглядывал то, что происходило в углу кабинета. Там стояла небольшая, но раскалённая докрасна чугунная печь, а рядом на столе лежала партия доставленных игрушек. Кукол оказалось совсем немного — гораздо меньше, чем немец, судя по его хмурому виду, ожидал найти.
Дроссельмейер поднялся с кресла, подошел к столу и начал по одной брать куклы в руки. Он устраивал им самый настоящий допрос, а затем, не получив ответа, безжалостно швырял деревянные фигуры прямо в огонь.
Взяв первого Щелкунчика, немец приблизил его к своему единственному глазу и прошипел:
— Щелкуноф, думкопф, это есть ты, признавайсь, майн лебен?
Кукла молчала. Дроссельмейер с глухим стуком швырнул её в топку. Дерево мгновенно зайкалось в пламени.
Со вторым и третьим повторилось то же самое:
— Щелкуноф, думкопф, это есть ты, признавайсь, майн лебен? — сухо повторял он, отправляя очередную игрушку в раскалённое чрево печи.
Наконец очередь дошла до четвёртого Щелкунчика. Дроссельмейер поднес его к лицу, приглядываясь к нарисованным глазам:
— Щелкуноф, думкопф, это есть ты...
Он не успел договорить. Деревянные челюсти куклы с оглушительным треском сомкнулись прямо на носу Дроссельмейера.
— Тупой уёбок, я тебе покажу, как мне угрожать! — огласил кабинет знакомый, остервенелый и до боли родной голос Ивана Фёдоровича.
Да-а-а, это был он.
Дроссельмейстер дико взвыл от боли, пытался сдернуть куклу со своего окровавленного носа и заголосил на весь кабинет:
— Ганс! Фриц! Сюда, шнеллер!
Он с силой отпихнул от себя Ивана Фёдоровича, но за дверью стояла мертвая тишина. Никто не прибежал. Дроссельмейстер метнул единственный глаз в угол кабинета, где только что стоял поднос с красным Щелкунчиком, и обомлел: поднос был пуст. А прямо у порога, застеленного дорогой ковровой дорожкой, молча валялись трупы тех самых «истинных арийцев» — Ганса и Фрица. Обоим охранникам аккуратно и глубоко перерезали горло чем-то вроде заточенного куска металлической пружины.
Не успел немец осознать происходящее, как из тени за шкафом бесшумно выскочил Красный Щелкунчик. Иван Фёдорович подскочил с пола, а я, поняв, что отступать уже некуда, мгновенно бросился вперед. Втроем мы сбили опешившего Дроссельмейера с ног, повалили на дубовый паркет и намертво скрутили его же собственным кожаным ремнём и прочными шнурами от тяжелых портьер.
Едва немец оказался беспомощно связанным, Красный Щелкунчик степенно кивнул мне и Иван Фёдоровичу, слегка приподняв нарисованную шляпу:
— Bonswa, mes amis, — проскрипел Франсуа Макандаль на плавном креольском, чуть растягивая гласные. — Рад видеть вас в полном здравии.
— Взаимно, Франсуа, — буркнул Иван Фёдорович, усаживаясь прямо на грудь тяжело дышащего Дроссельмейстера.
Седеющий немец жмурился от боли и с ненавистью смотрел на две деревянные фигурки. Допрашивать его взялся лично Щелкунов, направив ему в переносицу остриё тяжелой стальной кочерги, подхваченной у печи.
— Ну что, немецкая твоя рожа, колись, — оскалился Иван Фёдорович. — Ты зачем меня в девяностые ушатал? Кому я перешёл дорогу?
— Иван... — прошипел Дроссельмейстер, плюясь кровью. — Ничего личного, просто бизнес... Твой предприятий в гору рос, слишком быстро рос. Я хотеть единолично им владеть. Без твоих русских запросов и дерзости.
— Бизнесмен, блядь, — сплюнул Щелкунов. — Ладно, с этим понятно. А с харей своей ты что сделал? Прошло почти тридцать лет, а ты всё такой же, только глаза одного нет! Колись, старый гад, почему не изменился совсем?!
Дроссельмейстер перевёл взгляд на Красного Щелкунчика и ядовито хмыкнул:
— Макандаль научить... Секрет вечной молодости. Обряд особый, Маме Брижит адресовать. Твой чёрный приятель совсем не фильтровать речь за бутылкой хорошего шнапса, как я видеть... Секрет на самом деле простой: взять человека, мертв, зачитать молитва у его гроба и все его годы непотраченный себе забрать. Убиваешь юнца — и живи хоть ещё пол века!
— Но у этого ритуала есть издержка... — прошипел Дроссельмейер, сморщившись от боли, когда Иван Фёдорович сильнее надавил кочергой. — Вечная жизнь... это то ещё проклятие, я. А ради этого я ведь убить собственный племянник, Фриц! Тело... оно просто рассыпаться на части, понимать? Ему непривычно жить дольше отпущенный богом срок! Отсюда и повязка эта, и трость! Вы если меня сейчас убить, то только услуга мне огромный окажете! Поверить, я уже и так наказан... Ладно ты, Иван, игрушка обычный. А виноват-то во всём этот Макандаль! Волшебник разговорчивый! И тебе про какой-то обряд сказать когда-то, и мне потом за шнапс болтать! Ну я его за эта болтовня и за Фриц тогда в девяностых и прикончить в наказание!
Немец тяжело перевёл дыхание и метнул злой взгляд на Красного Щелкунчика:
— Вернуться, гадёныш, отомстить решить! В теле этот красный Щелкунчик, который я ему сам когда-то подарить... Пришёл меня ножом прирезать, но я оказаться сильнее, естественно! И мы договорились, что он будет мой помощник... Это он, урод, во всём виноват! И тебя, Иван, и меня подставить!
Все взгляды в этот момент резко обернулись на Макандаля. Иван Фёдорович мгновенно переключил всё своё яростное внимание на красную куклу и грубо, со скрипом дерева, потащил её ближе к раскалённой чугунной печке.
— Ах ты змея островная, чернозадая! — орал Щелкунчик, с силой толкая подельника в сторону огня. — Из-за тебя я такой! Что, допрыгался, сука? А давай-ка я с тобой сейчас покончу, а этого старикашку потом заберу! Рожа беспринципная, всё заварил и в кусты!
Но Макандаль вовсе не собирался гореть. Тотчас же, затараторив на чистейшем английском, он замахал деревянными ручками, умоляя остановиться и обещая выход:
— Wait, wait, my friend! Look at him! У меня есть идея!
Макандаль пояснил, что Дроссельмейер ведь давно жаловался ему на своё гниющее тело и муки бессмертия, а жить-то ему хочется долго и комфортно. И выход есть: провести взаимный ритуал по всем правилам Вуду, раз уж сосуды под рукой. Схема была безумной, но рабочей: душа Дроссельмейера переселяется в одного из обычных, пустых неодушевлённых Щелкунчиков, стоящих на столе, а душа Ивана Фёдоровича занимает освободившееся человеческое тело немца.
Поразмыслив пару секунд, обе стороны — и жаждущий избавиться от боли немец, и озлобленный Щелкунов — неожиданно оказались согласны.
Я стоял у стены, наблюдая за этим сюрреалистичным цирком, и чувствовал, как у меня тихо едет крыша. Деревянные куклы спорят с живым европейцем о переселении душ посреди ночного кабинета — впору было вызывать психиатров, а не полицию. Но делать было нечего.
В ту же глухую ночь все мы — я, немец в отключке и две живые деревяшки — погрузились в машину и покатили к старому загородному кладбищу, прямо на заброшенную могилу Ивана Фёдоровича. Макандаль развернул настоящий шабаш: зажигал чёрные свечи, чертил на мёрзлой земле странные символы, бормотал заклинания на креольском и подливал в огонь какую-то вонючую мазь. Всё было сделано строго по канону. Воздух вокруг затрещал от статического электричества, земля качнулась, и в какой-то момент безжизненное человеческое тело Дроссельмейера судорожно вздохнуло, а его глаза распахнулись уже совсем другим, знакомым взглядом.
Короче говоря, фокус удался: в теле Христиана Дроссельмейера теперь сидел Иван Фёдорович. И если разобраться в этом безумии окончательно, то красный Щелкунчик оказался гаитянским колдуном Макандалем, а синий — старым добрым немцем.
После обряда мы с Щелкуновым — уже в человеческом обличье — вернулись обратно на фабрику, в тот самый кабинет. На столе всё так же стояли рядыком обычные деревянные куклы.
Иван Фёдорович медленно поднял руки перед собой, пошевелил пальцами и расплылся в широкой, жутковатой ухмылке, глядя в зеркало на стене:
— Ой... какое же это чёртово счастье — снова нормально улыбаться!
Не успел я и моргнуть, как новый «Дроссельмейер» резко метнулся к столу, схватил за шкирки две уцелевшие куклы (в которых метались души бывших партнёров) и без единого звука распахнул дверцу раскалённой печи, закинув их внутрь. С тяжелым стуком захлопнув засов, он прошипел сквозь зубы:
— Горите в аду, ублюдки заграничные.
Он обернулся ко мне, хлопнув себя по карманам дорогого костюма:
— Ну что, Вова, спасибо тебе огромное. Что к жизни полноценной меня вернул, пацан.
Внутри у меня всё сжалось от липкого, мерзкого ощущения. Смотреть на то, как чужая душа хозяйничает в чужом теле, и как он кинул немца с гаитянином, после такого кровавого фарса, было противно до тошноты. Но я натянул на лицо фальшивую улыбку и кивнул — в конце концов, деньги на карточке и в кармане не пахнут.
— А теперь что? — хмуро спросил я, разглядывая пустой кабинет.
— А теперь ничего, — подмигнул мне Иван Фёдорович в облике немецкого магната. — Я тебя не забуду, поверь. Да и вообще... понимаешь, я же не просто фабрику обратно отжал, я сейчас забрал под контроль весь немецкий игрушечный холдинг! И знаешь, почти ничего делать не пришлось. Даже вывеску менять не надо — для всех остальных я остаюсь тем же уважаемым господином Христианом Дроссельмейером.
— А работа? — уточнил я на автомате.
— А что работа? Хочешь — продолжай здесь трудиться, а по-хорошему я тебя после школы официально в штат оформлю, на нормальную должность.
— Я подумаю, — выдохнул я.
— Ладно, спасибо тебе, пацан.
Он неожиданно широко шагнул вперед и по-отечески крепко обнял меня за плечи.
— И Маше передай огромное спасибо. Её мы тоже не забудем, в обиду не дадим. До встречи, Вова.
Дальше… я просто вернулся к обычной жизни рядового подростка. Школа, экзамены, первая заваленная сессия — обычные серые будни, тянувшиеся до моих восемнадцати лет. С Машей плотную связь удержать так и не удалось: у неё появились другие претенденты, да и жизнь постепенно разводила нас. Хотя изредка мы всё же переписывались, узнавая, как дела.
У неё, кстати, всё тоже наладилось самым чудесным образом. Отец совершенно неожиданно получил щедрое предложение поработать бухгалтером в Drosselmeyer Spielzeug Company, а потом они и вовсе всей семьёй уехали жить в Германию.
Но аккурат в мои восемнадцать всё перевернулось на триста шестьдесят градусов.
«Дроссельмейер» умер. А точнее, считай, заживо сгнил — видать, чужое человеческое тело всё-таки не выдержало проклятых лет и гаитянской магии. Но перед кончиной Иван Фёдорович успел провернуть свою последнюю, самую главную комбинацию. Завещание.
Основная немецкая корпорация перешла родне настоящего Христиана, которая за эти годы даже не заметила никаких изменений. А вот конкретно наша Энская фабрика по всем документам досталась мне — Владимиру Яковлеву. Так я в свои восемнадцать лет в один миг стал директором возрождённого ООО «Энские игрушечные мануфактуры».
Сейчас мне двадцать шесть.
Я заправляю этой самой фабрикой, превратив её в солидное производство. Маша недавно вернулась из Германии и теперь работает у меня личной помощницей. А ещё мы не так давно поженились. Какая неурядица, а?
Сидя в кабинете, я часто гляжу на ту самую деревянную игрушку, в которой когда-то сидел Щелкунов. Кручу её в руках, смотрю на знакомую ухмылку и понимаю: как же мне всё-таки повезло иметь такого странного друга. И как же повезло тогда, в четырнадцать лет, ввязаться в эту безумную игрушечную Санта-Барбару.