Меня всегда учили относиться к пробуждению как к ритуалу.
– Как утро начнёшь, так день продолжишь, – на этих словах отец открывал шторы и распахивал форточку. – Ага, дрыхнете! Как слепые котята! Ничего-ничего, сейчас прохлада из вас весь сон выветрит.
Затем подходил к настенному календарю, отрывал листок и громко декларировал, пародируя радиоведущих:
– Шесть часов тридцать пять минут по московскому времени. Почётный караул в лице главы семейства положил конец дню вчерашнему. Начинается новый день! – после чего читал, чьи именины сегодня празднуются. Иногда на страницах попадались анекдоты. Старые и несмешные, но отец искренне с них смеялся, краем глаза контролируя, чтобы мы, сонные и недовольные направились чистить зубы…
Мы?..
Чайник засвистел и выдернул из полудрёмы. Я с усилием оторвал голову от руки, руку от прилипшей клеёнки, а потом зад от стула. С третьей попытки оторвал календарный лист, со второй смог выключить плиту. Дай боженька долгой жизни и хорошей зарплаты тому консультанту, что развёл меня переплатить и купить электрическую. Так бы угорел давно.
Отец учил делать из пробуждения ритуал. Десять минут на почистить зубы, двадцать пять позавтракать, ещё пятнадцать на сборы. Потом нас, всё ещё недовольных, выталкивали за двери подъезда родители. Прогулка делала своё дело, и в школу мы приходили готовые к бою. Помахать рукой торопящимся на работу родителям и окунуться в учебную суету. Беззаботные детские будни.
Две чашки кофе, сахар, залить кипятком. Затем кофеиновым раствором залить себя, затянуться цибаркой и окончательно раздуплиться. Я достал из кармана скомканную бумажку.
«Третье сентября. Шуфутинов день. Возможны пожары в рябиновых лесах».
В отражении окна на меня мутными глазами смотрел опухший дядька. Да, Николай Тимофеич, запустили вы себя. Ну а что поделать – отпуск.
Любой продажник знает, что больше всего работы приходится на осень. С октября по декабрь у любого с подвешенным языком есть шанс урвать премию раза в два больше оклада. В отпуск никого категорически не пускали, зато летом почти весь отдел улетал на юга или малые родины. Я любезно подменял нескольких людей одновременно, обрабатывая одинокие заказы и делая себе относительно нормальные зарплаты. Зато в сентябре уходил на заслуженный отдых.
Ещё с детства родители увозили меня подальше от осени. Как они говорили: «Лето всё давно застолбили, начальство в первую очередь. А вот в сентябре люди уже на работу возвращаются, прилетают, а тут и нам окошечко есть». Отцу давали путёвки в санатории: Геленджик, Кисловодск, Евпатория – мы везде отдохнуть успели.
Философию осенней поры перенял и я, выбивая себе отдых. Правда, с годами полёты сократились до поездок, а те до походов. Круглосуточный – дом – обратно. И так весь отпуск.
Как и у любого дитя советского времени, у меня в шкафу хранился пакет. А в нём ещё пакет. А в нём ещё целая целлофановая вселенная. Ашан, Лента, Пятёрочка, Дикси – какой из них выпадет сегодня? Выброшу ли я его в этот же день или его объёма хватит на несколько? Кто-то скажет, что уже сошёл с ума развлекаться таким макаром, я же пошлю куда подальше. Вот проваляются с моё в запое, тогда посмотрю, как они досуг проводить будут.
Правда, сейчас не лотерея. Сейчас нужен большой, прочный, глубокий пакет, ибо за весёлые выходные скопилось немало бутылок и банок, а также случайно разбросанных по квартире упаковок из-под пельменей, сигаретных пачек и прочего хлама.
Мешки копились несколько лет. Где-то в дырке аптечного я видел проблески ашановской сумки. Разгребаю руками, а там потрёпанный магнитовский. Тянешь его – вообще авоська. Засунул руку чуть ли не по плечо, а он шальной всё ускользает от меня. Открываю шкаф на полную, сажусь на колени и склоняюсь над целлофановым царством. Копаю, копаю, всё глубже, всё роднее запах дешёвого пластика, духоты, я тяну руку глубоко вниз…
– Коль, выбирай, холодно. Домой пора уже, – мама улыбнулась. Я тяну руку, показывая на шоколадный батончик.
– Вот этот.
– Булку белого и шоколадку, – мама кладёт купюру на прилавок ларька.
Сегодня пятница, четыре урока. Мама забрала из школы. В ларьке в это время завозят свежий хлеб. Мы называем это место ларьком, хотя пожилая тётенька всегда ворчит, что, мол, это магазин и чуть ли не ми-ни-маркет. Вот так вот, по слогам и с расстановкой. Ещё сегодня зарплата, можно попросить шоколадку. Если хорошо учился, то купят вкусную. Если нет, то всё равно вкусную, ведь разве бывают невкусные шоколадки?
Дома тепло, осеннее солнце нагрело подоконники, будто сквозь линзы увеличительного стекла. Под теряющими силу лучиками грелась кошка. Пока переодеваешься, мама успевает накрыть на стол. Приходит папа, и вы садитесь есть. Вечером вы пойдёте гулять, вернётесь аккурат к «Спокойной ночи, малыши!».
Жизнь прекрасна и беззаботна. Но.
Мама накрывает на стол на одну порцию больше. Рядом с тобой пустует расстеленная кровать, из-под одеяла на тебя таращится мёртвыми глазами плюшевый мишка. Соседнее место за партой пустует, а в портфеле две порции бутербродов. Ты – девятилетний ребёнок, хотя ещё недавно был здоровым лбом-алкоголиком. И постоянный вопрос, который ты слышишь:
«А где Диана?».
Я не помню, в какой момент понял абсурдность происходящего. Каждый день я вставал, завтракал, шёл в школу. Каждый день кто-то упоминал Диану. Каждый день начинался с того, что отец отрывал календарный лист.
Каждый день начинался с того, что наступало третье сентября.
– Пап, а кто такая Диана? – отец отмахивался и улыбался, будто ребёнок с серьёзной миной вопрошает об очевидных вещах. Собственно, в его глазах так и виделось.
– Не говори чепухи. Не забудь ей на контрольной помочь, сегодня математика. Ты у нас будущий колдун по числам. Вот и не бросай своих.
В школе рядом со мной пустовало место, и классная руководительница с улыбкой говорила, мол, чего Дианка-то не пришла. После уроков безликие одноклассники интересовались судьбой девочки, просили помочь ей с математикой. У крыльца ждал отец, высматривал меня и по пути домой расспрашивал, как прошёл день.
– Ну чем сегодня порадуешь? – от отца пахло сигаретой, которую он втихую от мамы выкуривал, пока ждал меня.
– Пап, ты умер восемь лет назад. Кто такая Диана?
– Ну ты шутник. Сегодня контрольная, помог ей? – я не видел глаз отца, но что-то подсказывало, что они были пустыми. Как у рыбы.
Быстрый ужин, и меня отправляли гулять. Тёплый осенний вечер, все дети шляются по дворам, проводя досуг. В следующие два часа я предоставлен самому себе. За следующие два часа мне нужно понять, как выбраться отсюда.
Я пытался не идти в школу. Отказываться от завтрака, сбегать с уроков. Не выходить к отцу. Но не мог. Каждый раз всё происходило, будто в тумане, где не я, а кто-то другой проживал день. Только вечером я обретал полный контроль над телом. Я не мог убежать из дома – через два часа я в любом случае оказывался у подъездной двери.
Из обрывков фраз людей вокруг удалось выяснить: со мной рядом всегда находилась Диана, мы были не разлей вода, хотя я её вообще не помню; она – моя ровесница. У неё проблемы с математикой. Почему-то об этом знает каждый.
От подъездной двери началась моя очередная попытка докопаться до истины. В предыдущие дни я обходил соседние дворы, спрашивал каждого – никто не знал, где она. На просьбы о помощи все отшучивались.
Я направился к стройке. Есть некоторые участки, где воздух становился вязким, для каждого шага необходимо прикладывать усилия. И с каждым метром всё тяжелее и тяжелее. Но сердце мне подсказывало, что я на верном пути.
Сначала я обошёл всё вокруг, разведывая местность. Рабочих здесь давно не было, ворота заперты на замок. Финансирование прекратили, и даже сторож оставил свой пост.
Буквально на ощупь я прокладывал маршрут. Идти легче – возвращаемся назад. Я исходил из обратного: если есть преграда, значит, за ней что-то должно быть.
За кустами я обнаружил дыру в заборе. Обрадовавшийся, направился туда. Пролезаю сквозь кусты – я около подъездной двери. Время кончилось.
Следующая попытка оказалась более плодотворной. Мне удалось попасть на территорию заброшенной стройки. Следующие два часа я потратил, изучая сторожевую будку, брошенные машины и следы пребывания других. Воспоминания оживали – откуда-то появлялись образы молодёжи, что собиралась здесь выпить пива и потусить вдали от надзора. Никому не было дела до них здесь.
Снова третье сентября и туманный день. Разум прояснился только под вечер, когда была дана ещё одна попытка. Я направился к единственному месту, которое не исследовал.
Котельная.
С каждым шагом идти становилось всё трудней. Дело не в вязком воздухе, не дававшим пройти, нет, он, вроде как, даже стал податливее, неохотно, но позволяя пройти сквозь себя. Дело было в чём-то другом. В чём-то, из-за чего хотелось забиться в угол и трястись от ужаса.
Возле котельной я начал слышать голос Дианы.
«Риск был просчитан. Но я плоха в математике! Пойдём, не бойся!»
И я шёл. Я чувствовал, что где-то здесь кроется тайна моего заточения в этом дне.
Однако голос так и остался голосом. Я что-то упускал из виду. Меня тянуло и к котельной, и от неё. Но в чём дело?
Много подростков, которые прибегают на стройке выпить пива. Куча бутылок…
Точно! На всей территории не было зловонного запаха! Значит, они ходили в туалет куда-то, значит, здесь есть ещё один кусок территории, который я не обнаружил.
Так и вышло.
За котельной, покрытая растениями и побитая временем, торчала труба. Огромная бетонная труба в человеческий рост, а то и больше. Этот массив, словно туннель, уходил под землю, загибаясь там в сторону. Это был идеальный сортир – вся адская вонь оставалась тут, не распространяясь наружу. Здесь меня снова хватил озноб.
Я залез внутрь и внимательно, трясясь от ужаса, стал осматривать пахнущие ацетоном стены. Я лез всё дальше и дальше, буквально на ощупь исследуя трубу.
Мне удалось обнаружить отверстие, запах из которого немного отличался от того, что витал в трубе. Я засунул туда руку и нащупал нечто мягкое и скользкое. В темноте нельзя было разобрать, что это, потому я поторопился наружу.
Свежий воздух отрезвил меня. Затем я снова чуть не потерял сознание.
Рука была в крови.
В глазах потемнело. Пришёл в себя уже дома, рядом суетились родители. В проходе стоял милиционер. Дальше всё как в презентации – отдельные слайды.
Весной того года котельную пытались запустить, чтобы снова продолжить работы. Вывозили мусор, привозили новый хлам. Мы с Дианкой, моей сестрой, вертелись рядом. Мне было не по себе, но сестра утешала меня.
– Риск просчитан. Но предупреждаю, я плоха в математике.
Диана попросила меня подождать снаружи. Она всегда так делала, когда хотела отлучиться по нужде. Её не было десять минут. Полчаса. Час. Начинало темнеть. Я отправился на её поиски и не мог нигде найти. Вернуться без сестры я тоже не мог.
Возле той самой трубы я услышал Дианкин голос. Я тут же побежал туда, но было поздно.
Экспертиза позже показала, что в сумерках Диана провалилась в открытый люк, который не закрыли строители. Он выходил в эту трубу – бывший коллектор, куда справляли нужду и скидывали разный строительный мусор. Смерть наступила в результате механической асфиксии — сдавливании грудной клетки. Родители впредь не хотели, чтобы начало осени ассоциировалось со смертью сестры, так что стали увозить меня в отпуск в это время года. А затем и время подпортило память. Видать, ударные дозы алкоголя способны не только стирать воспоминания, но и восстанавливать.
Взрослые суетились. Давали таблетки, что-то спрашивали. Я улыбался. Я знал, что всё вспомнил, знал, что завтра всё будет иначе.
Завтра календарь перевернётся на следующее число.