Серая махина общаги на фоне звездной ночи казалась самым зловещим местом в канун Нового года. Свет горел всего в паре окон — остальные же помещения были либо непригодны для жилья, либо брошены. Через снежный двор прошли парень и девушка, явно подвыпившие; весело и хохоча, они пробрели мимо разломанного домика, мимо горки с вырванным «языком» ската и мимо черного как ночь «Чероки».

— Ну и чё, прессанем мы его, а потом чё? Если он с ментами, то стуканет сразу же. Или они его вообще пасут, и будет «мы его — они нас». Вон, в хате той на площадке сидят и в бинокль палят, — в темноте машины после долгого молчания раздался голос Сани Хирурга.

— Саня… Ты вроде медик, а вроде… — перебил его Миха Кран. Он сидел с сигаретой, дым от которой шел прямо в тонкую щель между стеклом и металлом. — Хан же сказал: в расход не пускать. Так, стукнуть пару раз для понимания сути вещей — и все. Баста.

— Ну-ну, — Саня огрызнулся. — Ну, ладно. Мусора если явятся — скажем, что мы его ангелы-хранители, сунем им пачку зеленых и пусть они считают, а мы под шумок свалим. — Хирург заржал на весь салон.

— Ага, главное, чтобы нам потом не сунули. У Хана вроде все привязаны, чё он нас тогда послал Гриню «учить»? — Миха задумался, толкнул бычок в окно и закурил новую сигарету.

— Да чё, сказал же, сдал его Гриня куда-то выше. Хан же в депутаты нынче пошел, а тут Гриня кому-то намалевал про его дела — и все, начали крысы рыть. А Грине, поди, пообещали защиту и виллу за бугром с телками.

— Ага, — Миха глянул на часы. — Пошли, наверное, щас с этой шмарой развлекается. К месту будет наш визит.

В общежитии воняло кислыми щами, застарелой мочой и перегаром. Свет пробивался из-под двери сто пятнадцатой комнаты, были слышны какие-то вялые всхлипы и смех. Миха постучал в дверь, а Хирург встал сбоку, в тень.

— Шапку стяни, — кивнул Миха на Саню. Тот стоял в дубленке, надетой поверх олимпийки спортивного костюма «Адидас».

С той стороны кто-то заворчал, прошаркал к двери, отодвинул щеколду. В проеме между косяком и дверью появилось недовольное щуплое лицо в ботанских очках.

— Вы чё тут, пооху... — лицо не успело договорить, как кулак Хирурга впечатался в переносицу, с хрустом сломал очки, и хозяин комнаты пластом свалился на пол.

Миха резко дернул дверь, они с Хирургом переступили тело и вошли. Обшарпанные стены с «многослойными обоями», шифоньер у входа, стол, электрическая плитка, чайник и кровать. На кровати сидела голая девушка с усталым, разочарованным лицом.

— Мальчики, вы чего... я троих не потяну, — разочарованно промямлила она.

— Ты чё, мать, — Хирург ухмыльнулся, заталкивая шапку в карман дубленки для солидности. — Этот, — он указал на тело на полу, — тебя бы вокруг пальца обвел, попользовал — и все, гуляй. А мы честные люди. — Саня достал из кармана стодолларовую купюру, поморщился и выудил несколько зеленых бумажек номиналом поменьше.

— На вот, — протянул он девушке. — И домой вали, нечего тут ползать.

Та лениво встала с кровати, надела шубу на голое тело и, шатаясь, пошла к двери.

— А он? — обернувшись, кивнула она головой на лежащего.

— А он хорошим людям гадости делает, — ответил Миха и зло зыркнул на даму.

Она закатила глаза, цокнула, хлопнула дверью и пошла по коридору. Когда шаги стихли, Саня взял со стола почти пустую бутылку «Советского», полил на лицо «ботану», а когда тот начал моргать, с улыбкой сказал:

— Ну здравствуй, Гриня.

Гриша Безнадега, щуплый очкарик в растянутой майке-алкоголичке, сидел у чугунной батареи. Точнее, висел на наручнике, пристегнутом к трубе. Миха расхаживал по комнате, сжимая кастет, а Хирург сидел напротив Грини на корточках.

— Ну чего ты молчишь, Григорий? — спросил Хирург, вытирая окровавленные костяшки о штанину. — Язык проглотил? Или зубы мешают?

— Не надо… Саня… — просипел Безнадега. — Сдал нас Хан… С ментами он… В депутаты лезет, в администрацию. Ему чистым надо быть… А мы — грязь… Вы меня сейчас завалите, а завтра вас самих…

— Ты прекрати разглагольствовать, Гринь, — Миха остановился напротив прикованного. — Тебе чё мусора-то сказали? Что своих сдал и будешь на Рублевке жить? Или чё? В погоны тебя нарядят?

— А чё? Тоже хочешь? — Гриня улыбнулся, на разбитых губах вздулись кровавые пузыри. — Ты скажи чё хочешь — я передам.

— Да чё ты с этой крысой базаришь? Пошли, зубы не выбили — пусть спасибо скажет, — Хирург встал, вытер руки о штаны.

— Крыса… — Гриша вдруг истерично хихикнул, разбрызгивая красные капли. — Дураки вы… Волки позорные… Вас же тоже спишут… Как тару в стеклопункте… А потом будут петушить как…

Он не договорил. В его подбородок врезался ботинок Сани, голова Грини откинулась и с влажным хрустом ударилась о батарею. Хирург схватил Безнадегу за волосы и второй рукой начал бить его по лицу.

— Стой, стой, стой! — Миха схватил Саню за плечо и дернул на себя. — Ты чё наделал?

— А чё он моросит? — с бешеными глазами Саня смотрел на Миху. — Э, бошку подними.

Гриня не ответил. Голова опустилась на грудь, он не двигался.

— Ты чё натворил, дебил? — Миха кинулся к Безнадеге, схватил его сзади за голову и тут же отдернул руку. Вся ладонь была в крови, темной и густой.

... — Значит так, — голос Хана в трубке был каким-то пустым и в то же время всеобъемлющим, будто кроме него в комнате больше не было пространства. — Во-первых, вас бы поломать и... Во-вторых, хату жгите. В-третьих... в-третьих, валите за город, мне похер куда, в область, в Челябинск, на Карибы. Чтобы до февраля вас в городе не было. Про бабки забудьте, меня не колышет, на что вы существовать будете. Все, отбой.

В трубке все затихло. Миха и Саня сидели, казалось, даже не дышали. В телефоне снова зашуршало:

— И к матери этого заедьте. Придумайте что-нибудь, мол, на север там уехал тайгу валить. А то некрасиво выходит.

Раздались короткие гудки.

— Я пойду, тачку прогрею, — проговорил Миха, достал из кармана «Зиппо» и молча протянул Хирургу. Тот взял зажигалку, отогнул лист обоев, отщелкнул крышку и чиркнул колесиком.

Подъезд Гришиной матери встретил их запахом кошек и жареной картошки. Утром они с Саней заехали в гастроном, купили конфеты, искали цветы, но поиски закончились после ответа пергидрольной продавщицы: «нехер херню спрашивать в дубак такой».

Дверь открылась не сразу. Звякнула цепочка, и в щели показалось сухонькое личико старушки.

— Кто там?

— Лидия Павловна? — Саша натянул улыбку. — Мы от Гриши. Друзья его.

В квартире было бедно, но чисто. На комоде тикали ходики, пахло корвалолом, сквозь коридор было видно чашку на кухонном столе, из которой шел пар. Старуха слушала их молча, сжимая в узловатых пальцах край застиранного халата.

— ...В общем, уехал он на заработки, Лидия Павловна, — врал Саня не краснея, стараясь не смотреть ей в глаза. Глаза у нее были странные. Словно бельма, но такие черные, будто душу насквозь видят. — Просил заехать и Вам конфет передать, сам не успел, а то поезд, вот. — Выдохнул Саня.

Он сунул ей коробку.

Старуха молчала долго. Потом кивнула, будто своим мыслям, пристально посмотрела на Миху с Саней, и на секунду показалось, что в глазах Лидии Павловны блеснул мерзкий, противный огонек недоверия.

— Уехал. Ну, хорошо, в городе-то опасно, а там лес, тишина, в общем — благодать, — сказала Лидия Павловна, подняла голову и улыбнулась, обнажая белые, как снег за окном, зубы.

— Ну, мы пойдем, Лидь Пална, — Миха толкнул Саню в бок и попятился назад.

— А чай-то? Блины свежие, перед вами сготовила, — сокрушалась старушка. — У меня и варенье есть, малиновое.

— Мы сытые, всего Вам, — проговорил Саня и протолкнулся с виноватым видом в подъезд.

Миха тоже по-глупому было начал давить лыбу и пятиться к выходу, как Лидия Павловна схватила его за рукав, как ястреб хватает непутевую мышь.

— Ты возьми вот обережек. — Она что-то вытащила из кармана куртки, сунула в ладонь и сама же ее закрыла. Богатырский кулак она обхватила обеими руками. — Работа рисковая у вас. Это вот тебе и товарищу твоему оберегом будет. Вы ещё молодые, не дай... — она осеклась, — чтобы не случилось ничего.

— Спа... спасибо, — выдавил Миха и вышел в подъезд. В ладони оказалась какая-то глиняная фигурка лошади. Шершавые края неприятно цеплялись за кожу, а глаза лошади были выколоты, и вместо них зияли черные углубления.

«Сдам фарцовщику, бабок, наверное, получу как за иконы», — подумал он, сунул фигурку в карман и забыл о ней в ту же минуту. На улице уже пыхтел выхлопом чёрный джип.

Часть 2

Дорога до схрона выдалась на удивление легкая. Сначала ящик водки и «шампуня» продали со скидкой, потом залили топливо на заправке без очереди, а в лесу машина ни разу не забуксовала.

— Приехали, — Хирург заглушил мотор и вышел из салона.

Миха, спавший почти всю дорогу, открыл глаза и поежился. Сквозь кроны деревьев было видно только белые полосы на красном небе, а еще выше синева блестела звездами. Дверь распахнулась и показалась довольная рожа Сани.

— Ну, выспался? — ехидно, обнажив золотые зубы, спросил Саня. — Айда ящики вытаскивать, а то скоро стемнеет.

Заимку они нашли еще полгода назад, когда прятались от чеченцев. Дом был старый, лесничий, срубленный из почерневших от времени бревен. Окна смотрели на мир слепо и злобно.

Внутри было холодно, как в склепе, а воняло какими-то травами и еще витал сладковатый аромат. Саша объяснил это тем, что крысы шишек нажрались и подохли под полом. До самой темноты собирали валежник, а когда руки окоченели — перебрались в избу.

Миха чиркнул спичкой, запалил керосинку. Желтый свет выхватил из темноты грубый стол, нары и «буржуйку», труба от которой уходила куда-то в стену.

— Ну, с новосельем, — Хирург с грохотом поставил на стол ящик шампанского, а рядом Миха грохнул беленькую. На плече Сани болталось ружье, новое.

— Тебе чё, «тушенок» в тачке мало? — Миха усмехнулся. — Зверушек бахать будешь?

— Мало ли, медведь ночью в окно полезет, — сказал Саша и аккуратно положил ружье на лавку прям около входа.

— Если только шатун дверь будет ломать, — Миха указал пальцем на стену. — Тут окон отродясь не было.

Растопили печь. Древесина, сырая, шипела и плевалась искрами, дым ел глаза, но постепенно по дому поползло тепло.

Миха разлил водку по граненым стаканам. Выпили молча, не чокаясь. За Гришу пить не стали. Долго разговаривали о былых делах, и время незаметно подползло к полуночи.

— Надо потом валить отсюда, — вскрывая ножом новую банку с мясом сказал Саня. — Тачка замерзает, хер отогреем потом. А у меня под Тагилом дача есть. Мелкая правда, но гараж там путевый и хата нормальная, жить можно.

— Ну да, — глухо согласился Миха. Разговор не клеился.

— Я вот думаю, — вдруг начал Миха, глядя на пляшущий огонек лампы. — Кончится это всё когда-нибудь? Ну, чтоб без беготни, без крови этой?

— Кончится, — усмехнулся Хирург. Он уже успел захмелеть, глаза заблестели пьяным блеском. — Мы сейчас отсидимся, на дачу махнем.. а там Хан всё порешает. Я, брат, в бизнес пойду. Охранное агентство открою. А ты?

— А я… — Миха почесал затылок и бахнул стаканом по столу. — А я, может, на завод вернусь. К станку. Спокойно там.

— Дурак ты, Миша, — Хирург открыл новую бутылку и начал пить с горла. — На заводе горб наживешь, а здесь мы — короли. Сами решаем, кому жить, а кому…

— Ну, до поры до времени так. Все-таки закончится это когда-то. И все. Баста.

Водка больше не брала. Она падала в желудок тяжелыми, холодными комьями, но хмель не приходил. Вместо него накатывала липкая, тягучая, как слюна, тревога. Керосинка на столе чадила, выплевывая черные завитки копоти, и тени по углам избы, казалось, шевелились, сгущаясь в уродливые силуэты.

Миха сидел, сжимая в руке нож, которым только что резал сало. Лезвие мелко дрожало, выбивая дробь о деревянную столешницу, глаза уже закрывались.

— Тихо, — вдруг прошипел Хирург, перебив потрескивание в печи.

Он замер, вытянув шею, как гончая, почуявшая дичь. Глаза его, обычно наглые и пустые, сейчас бегали, шаря по темным углам сруба.

— Да что тихо-то? — прошептал Миха, чувствуя, как пересыхает в горле. — Веткой стукнуло, Саня. Елки старые, скрипят.

— Не ветка это. Слушай, — неразборчиво прошипел Хирург.

И тут Миха услышал.

Сначала это было похоже на осторожное, почти вежливое поскребывание. Будто кто-то водил длинным ногтем по внешней стороне бревна. Скр-р-р… Скр-р-р… Звук медленно полз вдоль стены, огибая дом.

— Кто здесь? — рявкнул Хирург, вскидывая помповик. — Выходи, сука! Стрелять буду, мля!

Ответом ему стала тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышно было, как гудит кровь в ушах.

И, нарушая тишину, что-то бухнуло в стену.

Словно огромный молот с размаху врезался в сруб. Дом дрогнул, с потолка посыпалась сухая труха и дохлые мухи. Керосинка мигнула, едва не погаснув.

— Блядь! — Миха вжался в скамью.

Удар повторился. С другой стороны. Потом еще раз — с третьей. Били одновременно, с разных сторон, будто дом окружила целая толпа.

БУМ. БУМ. БУМ.

— Окружили… — побелевшими губами прошептал Саша. — Менты? Спецназ?

— Какие менты, Саня?! — заорал Миха, срываясь на визг. — Они бы в матюгальник орали! Это звери! Волки стаей жрать пришли!

Стук прекратился так же внезапно, как и начался. И в этой паузе, звенящей от напряжения, раздался новый звук. Он шел сверху.

Цок.

Тяжелый, костяной удар по гнилой дранке крыши.

Цок. Цок.

Кто-то ходил по крыше. Это были не шаги человека — слишком ритмичные, слишком звонкие. И не мягкие лапы зверя. Это были копыта. Тяжелые, весом в полтонны, они выбивали чечетку над их головами.

Потолочные доски прогибались, скрипели, грозя рухнуть. Пыль сыпалась прямо в недопитую водку.

— Лось… — выдохнул Миха, не веря своим ушам. — Там лось, Саня…

— Какой нахер лось?! — Хирург вскочил, опрокинув стол. Бутылка покатилась по полу, булькая. Лицо у него перекосило от животного ужаса, который перерастал в безумную агрессию. — Я вам сейчас устрою заповедник! Я вам покажу, кто здесь шеф, бля!

Стук копыт усилился. Теперь казалось, что зверь наверху пляшет, с наслаждением вколачивая удары в дерево. К этому звуку добавилось тяжелое, хриплое дыхание — его было слышно даже через крышу. Будто гигантские мехи раздувались и сдувались. Ххххррр… Ххххррр…

— Пошли вон! — заорал Хирург.

Он передернул цевье дробовика. Звук перезарядки показался жалким щелчком на фоне грохота наверху. Саня бросился к двери, дернул засов.

— Саня, не надо! Не открывай! — крикнул Миха, бросаясь к нему, но опоздал.

Хирург с пинка распахнул тяжелую дверь. В избу ворвался ледяной ветер, пахнущий сыростью и гнилой листвой. Пламя керосинки заметалось и погасло, погрузив их в темноту.

В дверном проеме на фоне серого снега никого не было.

Саша шагнул на крыльцо.

— Ну где вы?! Выходите, твари!

Он выстрелил в темноту. Вспышка на долю секунды озарила ближайшие ели. И в этом свете Миха успел заметить, что с крыши свешивается что-то длинное, серое, похожее на вытянутую кишку.

— Саня! — заорал, почти пропищал Миха.

— Ааах бля… — начал было Хирург, но крик захлебнулся.

Раздался звук, от которого у Михи внутри всё обмерло. Влажный, чавкающий хруст. Так ломается сырая ветка, обмотанная мясом.

Затем — быстрый, резкий рывок вверх.

Хирург исчез с крыльца, будто его дернули тросом в небо. Ружье со звоном упало на ступени.

На улице воцарилась тишина.

Только сверху, с крыши, донеслось довольное, утробное чавканье и звук разрываемой ткани. И хруст. Кап-кап-кап… Тяжелые капли застучали по настилу крыльца.

— Саня?.. — пискнул Миха в темноту.

С крыши ответили глухим стуком копыта. Один раз, будто поставили точку. И тихий, удаляющийся цокот, уходящий куда-то в кроны деревьев, что было совсем уж невозможно.

Миха на карачках подполз к двери, захлопнул её и накинул засов. Дрожащими руками нашарил в темноте коробок спичек, но зажечь не смог — пальцы не слушались. Он забился в самый дальний угол, под нары, за ножку подтянул стол, сжал в руке бесполезный нож и зажмурился.

Ему казалось, что если он не будет видеть темноту, темнота не увидит его.

Рассвет просачивался в щели сруба жёлтым, мертвенным светом. Миха не спал. Он лежал, скрючившись под топчаном, обнимая колени, и слушал тишину. Лес молчал. Ни птиц, ни ветра, ни цокота.

Когда солнце поднялось выше, страх начал отступать, уступая место тупой, ноющей необходимости действовать. Надо валить. Прямо сейчас надо валить.

Миха выполз из укрытия. Ноги затекли, будто их кололи тысячей иголок. Он поднял с пола нож, хотя понимал, что против того, что было ночью, эта железка — зубочистка.

На ватных ногах он подошел к двери. Засов отодвинулся с противным визгом. Миха не решался толкнуть ручку, которая успела покрыться инеем. Мозг усиленно пихал перед глазами картинку того, что Миха сейчас выйдет, а там из леса идет Саня и тащит кабана за лапу, улыбаясь своей «золотой улыбкой». Он зажмурился и с силой навалился на дверь.

Никого.

На крыльце валялся «Ремингтон» Саши. Металл покрылся инеем. А рядом…

Сначала Миха не понял, что видит. Весь двор, покрытый чистым утренним снегом, был исполосован багровыми кляксами. Словно кто-то ходил здесь с ведром красной краски и щедро плескал по сторонам.

А потом он поднял голову к блеснувшему в деревьях.

— Блядь… — выдохнул он, и ноги у него подогнулись.

На старой раскидистой ели, метрах в трех над землей, висело то, что осталось от Саши Хирурга.

Тело было разорвано пополам, как тряпичная кукла. Нижняя часть — джинсы, ботинки — застряла в развилке ветвей, неестественно вывернутая. Верхней части не было видно, зато кишки…

Серые, сизые, блестящие от слизи петли кишечника были аккуратно развешаны по веткам, словно новогодние гирлянды. С них капало. Кап. Кап. На белый снег. Пар поднимался от требухи в морозный воздух легким туманом.

Миху вывернуло наизнанку прямо под ноги. Желудок спазмировало, изо рта полетела желчь. Он уперся руками в колени, кашляя и сплевывая вязкую слюну.

Когда спазм прошел, он вытер глаза от слез и повернулся в сторону джипа.

Голова.

Она лежала прямо у нижней ступеньки крыльца. Аккуратно так стояла, на срезе шеи. Лицо Саши, обычно наглое и красное, теперь было белым, как мел. Рот открыт в беззвучном крике, обнажая золотую фиксу.

А глаз не было.

Пустые, черные глазницы смотрели в небо. Края век были рваными, будто кто-то выковыривал глазные яблоки гвоздем или острым сучком.

В голове у Михи что-то щелкнуло. Паника смешалась с каким-то холодным, безумным расчетом. «Нельзя оставлять так, не по-человечески».

Мысли путались. Ему казалось, что если он заберет голову, то Саня вроде как не совсем мертв. Или что так его не опознают, мусора не найдут.

Он метнулся к машине, открыл багажник. Достал промасленную тряпку, в которой хранил домкрат. Вернулся к крыльцу, стараясь не смотреть на «украшенную» ёлку и багровые лужи.

Взял голову за жесткие, стоящие колом волосы. Потянул на себя, раздался противный и влажный хруст — кровь за ночь успела пристыть к досками. Голова была тяжелой и холодной.

— Прости, братан, — прошептал он, заворачивая страшный трофей в ветошь.

Бросил сверток в багажник, туда, где валялись инструменты. Прыгнул за руль, завел мотор. «Чероки» взревел, разрывая тишину. Миха дал по газам, не глядя в зеркала заднего вида. Ему казалось, что лес тянет к нему свои костлявые ветки, пытаясь удержать.

До города ехал больше трех часов. Джип постоянно буксовал, на дороге гололед. Благо менты не тормознули. Руки вцепились в руль так, что костяшки побелели. В салоне, казалось, пахло сырым мясом, хотя багажник был герметичен.

Он знал, куда нужно ехать. И к его же удивлению это был не Хан, не мусарня. На Шарташ.

В лес он заехал со стороны Эльмаша, колесил по частному сектору, но когда не нашел искомого — чертыхнулся, заглушил мотор, закрыл машину и пошел пешком по сугробам. Среди коттеджей он отыскал узкий переулок, и вот, он стоит перед высокими железными воротами. Засомневался на пару мгновений, но тряхнул головой и начал колотить в дверь.

— Кого леший принес? — проскрипело за калиткой.

— Дед, это я! Миха Кран! Открывай, дело жизни и смерти!

Калитка лязгнула. На пороге стоял Ефим — тощий, как жердь, в растянутом свитере и трениках с пузырями на коленях. Седая борода клочками, а глаза… Глаза у него были разного цвета: один карий, другой мутно-белый, с бельмом.

Он посмотрел на Миху, потом повел носом, втягивая воздух, как старый пес.

— Смертью от тебя несет, Мишаня. Свежатиной. И еще чем-то… тухлым, старым. — Дед плюнул под ноги. — Заходи.

Дед Ефим, или же в узких кругах Шаман, бывалый зек. Еще в шестидесятые Шамана взяли в Одессе за сбыт чего-то запрещенного, то ли травы, то ли еще чего-то. Потом чалился на зонах, вышел по УДО. И в местах не столь отдаленных начал изучать какую-то… особую литературу. Вышел на свободу и тут же пропал. Объявился лет через пять, когда Хан начал иметь «вес» в городе. Подарили ему хороший дом в каком-то поселке, но он отказался и продолжил жить в своем срубе на Шарташе. Возле его дома нередко стояли кортежи из черных «Мерсов» или других люксовых машин. В общем, человек уважаемый и знающий.

В доме пахло затхлостью, сушеной полынью, немытым телом и дешевым табаком. По углам висели пучки трав, на полках стояли банки с какой-то мутной жижей, а рядом — икона, перевернутая вверх ногами.

Миха упал на табурет, чувствуя, как силы покидают его. Его трясло.

— На, выпей, — дед сунул ему кружку с темным отваром. Пахло землей, и в мутной воде отражение строило Михе вытянутые гримасы.

Он зажмурился и выпил залпом. Горечь обожгла горло, но дрожь немного унялась.

— Рассказывай, — приказал Шаман, перебирая четки, сделанные из позвонков какой-то мелкой животины.

Миха рассказал всё. Про Гришу и батарею. Про то, как с Саней уехали в лес. Про ночной стук, копыта на крыше. Про кишки на елке. Промолчал только про голову в багажнике — язык не повернулся.

Дед слушал, прикрыв глаза, и лишь кивал в такт своим мыслям. Когда Миха закончил, в комнате повисла тишина. Слышно было только, как скребется мышь под полом и тикают ходики.

— Плохо дело, фраерок, — наконец сказал Ефим. Голос его стал жестким, без старческого дребезжания. — Не менты это, не волки...

— А кто? Кто это, дед?! Медведь-шатун? Лось бешеный?

— Лось… — усмехнулся Шаман, обнажая гнилые пеньки зубов. — Был бы лось, Сашка твой сейчас бы в больничке лежал, а не кишками елки украшал. Это… — дед задумался и замолчал. Миха с отвисшей челюстью уставился на него.

Вдруг Шаман встал, достал из серванта ручку и газету «Комсомольская правда». Бухнулся на стол, щелкнул ручкой.

— Вот смотри. — Ефим начеркал круг и провел черту посередине, прямо по лицу Баскова. — Есть мы, где у вас пальцы веером, живите как карта ляжет, а есть мир тот, куда ваши души после смерти уходят, а есть…

— Дед, че за ахинея? — возмутился Миха.

— Цыц! — Шаман грозно зыркнул на собеседника, и Миха тут же опустил глаза на рисунок.

— А есть вот эта полоска, как прослойка между мирами. Там и души неупокоенные, и всякие… — Ефим задумался и подытожил: — Всякие. И знающие люди эту «всячину» сюда тянут. У каждого цели свои: кто-то ругнулся не так, кто-то ритуалы делает и чернит по-страшному. По-разному, в общем. И кто-то вам подлянку подстроил. Надо тебе посмотреть, что это.

— Как? Что мне, башку оторвали и глаза высосали?

— Цыц! — Ефим грозно поднял глаза, встал из-за стола, снял какой-то веник со стены и дал Михе. — На вот. — Он протянул веник Михе. — Едь в какую-нибудь гостиницу, чтобы людей там много было. Зеркало разбей и осколок самый уродливый вытащи, а потом траву поджигай, и чтобы закоптило стекло. Как все в дыму в комнате будетм — копоть стирай травой и смотри в зеркало, там все и увидишь.

— А дальше?

— А дальше мне позвони, сюда не едь, даже не думай. А голову друга своего сожги. Негоже так надругаться.

Гостиницу пришлось искать долго. В канун нового года все было забито под завязку. Уже в сумерках Миха приехал к пользовавшейся дурной славой гостинице «Уют».

— Угу, хуют, — выругался он и зашел внутрь. Вывеска мигала, теряя букву «Т», превращая название в «Ую…», что больше подходило этому гадюшнику.

Администраторша, тетка с химией на голове и лицом бульдога, даже не посмотрела на Миху. Взяла паспорт, кинула ключи на стойку.

— Триста пятый. Курить в форточку. Девок не водить. А если захочется, то наших позовем.

— Какие девки, мать… — прохрипел Миха. — Мне бы выспаться.

Номер был прокуренный насквозь. Желтые обои отслаивались от стен, как старая кожа, на полу лежал ковролин цвета детской неожиданности, прожженный окурками. На столе — графин с мутной водой и два граненых стакана. Но главное — на стене висело зеркало. Старое, в дешевой пластиковой раме, с черными пятнышками по амальгаме.

Миха запер дверь на два оборота. Придвинул стул под ручку, чтобы не ломился никто.

Снаружи, на парковке, стыла его машина. Мысль о том, что в багажнике лежит голова Сани, сверлила мозг. Ему казалось, что он слышит, как она там перекатывается, ударяясь о стенки. Бум-бум.

«Надо бы сжечь, — мелькнуло в голове. — Ладно. Утром. Всё утром».

Он достал из кармана пучок травы, который дал Шаман. Она была колючей, похожей на проволоку. Положил её в пепельницу. Снял зеркало, размахнулся стаканом и шибанул по своему отражению.

Звон показался оглушительным.

Миха выбрал самый крупный, плоский осколок с острыми, как бритва, краями. Чиркнул зажигалкой по тонким веткам на венике.

Трава занялась неохотно, но сразу дала густой, жирный дым. Запахло не полем, а чем-то приторно-сладким, как в морге, где пытаются заглушить запах разложения дешевым одеколоном. Дым пополз по комнате слоями, обволакивая мебель, скрадывая углы.

Миха поднес осколок к пламени. Стекло начало чернеть, покрываясь бархатистой копотью.

Часы на руке показывали без пяти девять.

Сердце колотилось где-то в горле. Миха сел на край кровати, вытер копоть веником и стал вглядываться в осколок.

Дым щипал глаза, в голове начало шуметь, реальность поплыла и начала глючить. Стены гостиницы словно растворились, оставив его одного в сером тумане.

— Ну давай… покажись, сука, — прошептал он и поднес черное стекло к глазу.

Сначала в отражении были видны только красные, с полопавшимися сосудами глаза Михи. Потом изображение поплыло, дым в зазеркалье начал двигаться и сгущаться.

Миха в нетерпении перестал дышать.

Из глубины зеркала, словно из темной воды, выплыл силуэт.

Огромная, серая туша, раздутая, как тело утопленника. Шкура висела лохмотьями, обнажая черное, пульсирующее мясо и белые ребра.

У твари не было головы. Шея, длинная, жилистая, заканчивалась уродливым наростом, раздвоенным, как вилка.

И на концах этого нароста сидели две человеческие головы, будто бы два уродливых глаза.

Слева — Гриша Безнадега.

Его лицо было синим, распухшим. Разбитые очки въелись в переносицу, рот был разорван в вечной, издевательской ухмылке. Язык свисал набок, длинный, черный, как у удавленника.

Справа — Саша Хирург.

Тот самый Саша, чья голова сейчас лежала в багажнике. Но здесь он был другим. Кожа серая, пергаментная. Пустые глазницы, из которых текли черные слезы. Рот открывался и закрывался, беззвучно хватая воздух, словно рыба на льду.

Тварь подошла к самой поверхности зеркала.

Голова Гриши вдруг дернулась, повернулась и посмотрела прямо на Миху. Сквозь копоть, сквозь зеркало, сквозь миры.

— Ми-и-иха… — прошелестело в голове, хотя уши ничего не слышали. — Иди к на-а-ам… У нас тепло-о-о… а мне холодно-о-о…

Голова Хирурга затряслась и беззвучно заорала, обнажая черные пеньки зубов.

И тут тварь… встала на задние лапы, а когда опускалась, то из груди показались ещё четыре конечности. И Миха разглядел на них… копыта. Лошадь.

Рука Михи дрогнула. Осколок выскользнул из потных пальцев и упал на ковролин, звонко разбившись.

Миха вскочил, опрокинув стул. Его трясло так, что он едва попадал пальцами по кнопкам мобильника. Гудки казались бесконечно длинными.

— Алло! Дед! Ефим!

— Видел? — голос Шамана был спокойным, сухим.

— Видел! Блядь, дед, я видел! Это пиздец! Там конь! А на шее… Гришка! И Саня! Они срослись, дед! Они меня звали!

— Тихо! — рявкнул Шаман. — Не истери. Конь, говоришь? С головами? — В трубке повисло молчание. — У тебя есть что-то, связанное с лошадью? Подарок? Находка? Думай! — рявкнул в трубку дед.

Миху словно током ударило. Он судорожно хлопнул себя по карману.

— Фигурка… Бабка дала, Гришина мать.

— Вот оно! — выдохнул дед. — Я так и знал. Это «якорь». Через эту херь тварь к тебе дорогу нашла. Бабка тебя прокляла, Мишаня. На смерть обрекла, в жертву этому уродцу.

— Что делать-то?! Выкинуть? Разбить?

— Просто разбить нельзя — выпустишь духа прямо здесь. Просто выкинуть — найдет. Надо вернуть зло источнику.

— Кому?

— Той, кто дал. Матери. В дом, в карман, в капюшон засунь — неважно. Главное, чтоб она их приняла, пусть и не зная. Круг должен замкнуться. Иначе кирдык тебе, Михаил, будет лошадка тебя хряпать.

— Понял, — прохрипел Миха.

Он сбросил вызов.

В спешке открыл окно, ногами спихнул осколки зеркала под кровать. Женщине на ресепшен сказал, что в номере не работает батарея. Она хотела было возмутиться, но от вида стодолларовой бумажки в монетнице поморщилась и выдала новый ключ. В новом номере он снял куртку, бухнулся на кровать и сразу же уснул.

Проснулся он только под вечер следующего дня. Голова гудела, ноги были ватные, тело колотил озноб. В гостинице взял какой-то дорогой бутерброд, с ним сел в машину, завелся и поехал.

По пути к старухе Миха заскочил на рынок, купил у знакомого барыги конфет и шампанского. Подъезд дома Лидии Павловны встретил Миху запахом вареного мяса, по всей видимости, готовили холодец к празднику. После нескольких ударов по двери замок скрипнул, и на пороге показалась старушка с полотенцем в руках, на этот раз дверь была не заперта на цепочку. Увидев Миху, старуха округлила глаза.

— Здрасте, Лидь-Пална, — Миха обнажил зубы и шагнул в квартиру.

— Здравствуй, здравствуй, — старуха смотрела на него, будто увидела покойника.

— Да я вот заехал… — было начал Миха, но осекся. Что-то странное было в квартире. Миха бегло огляделся, но ничего странного не заметил. — С Новым Годом поздравить хотел, — затараторил он и вручил старухе «Птичье молоко» и бутылку шампанского. На ее удивленный взгляд ответил: — Импортное, такого тут не делают.

— Спасибо, милок, а друг твой где? Не зайдет?

— Он в машине сидит, а то она заглохнет от мороза. — Миха убрал с лица улыбку, почесал шею. — Это, воды не будет у вас? А то в горле сухость такая.

— Конечно, конечно, — бабуля развернулась и двинулась на кухню.

Миха несколько секунд глядел старушке вслед и заметил. Свет горел только в коридоре. Когда старуха исчезла в темноте, то её тень осталась стоять в проёме, на свету. У Михи зашевелились волосы на голове. Он быстро дернул из кармана платок с дьявольской фигуркой. Увидев на вешалке у входа шубу, он молниеносно нащупал карман и сунул туда платок. Когда Лидия Павловна вышла с железной кружкой в руке, Михи в квартире уже не было.

Адреналин бил по вискам. Миха гнал по дороге, машину заносило, сильный ветер то и дело бил в борт и отклонял транспорт в стороны. Радио играло то «.. ой, Мороз...», то волна перескакивала на новости. В голове крутились мысли, Миха не обращал внимания на звуки. Но тут он вдарил по тормозам, съехал на обочину. Какого-то звука не хватало. Он выскочил из машины и распахнул багажник. Пусто. В багажнике лежал домкрат, бита и тряпка. Та самая, в которую была замотана голова. Но головы не было. В голове начал появляться белый шум, в висках застучало. «Шаман сдал? Мусора вытащили? Багажник открылся?» — сотни мыслей одновременно роились в голове. — «Ладно, высплюсь нормально, завтра решу», — заключил он в голове, сел в машину и поехал дальше, домой.

Миха жил в дачном поселке, почти на окраине. Хотя слово «жил» тут неуместно, скорее обитал. Дом достался от родителей, но сын тут практически не появлялся. Все время он проводил в городе и сюда приезжал отоспаться. Дом встретил его холодным чревом, которое было вскоре обогрето растопленной печкой. Электричества тут не было, поэтому приходилось довольствоваться светом из печи и керосинкой. В изголовье кровати стоял сейф, из которого вскоре была извлечена бутылка какого-то импортного, дорогого коньяка, а вслед за бутылкой выкатилась «эфка». На разборках Миха часто доставал ее, грозясь выдернуть чеку, чем показывал всю серьезность намерений. Но сейчас он подкинул ее пару раз в руке и засунул в нутро сейфа. Не найдя стакан, было принято решение пить прямо с горла. Он было сунул руку в карман за ножом, как ему показалось, что кто-то стучит в калитку. Прислушался — действительно, стук повторился. Со злостью он распахнул дверь, прошел к калитке, ударом вышиб ее так, что она стукнула об забор. Пусто. Где-то вдалеке слышалась музыка, народ уже начинал отмечать, пахло жареным мясом, в окнах блестели огни гирлянд.

Вернувшись в дом, он закрыл дверь на шпингалет и вернулся к бутылке. Похлопал по карманам, нащупал нож, уже взял его, чтобы достать, как по пальцам проехалось что-то шероховатое и холодное. От страшной догадки Миху обдал холодный пот, он вытащил нож, сунул руку в карман и вытащил... фигурку. Нелепая лошадь смотрела на него своими пустыми глазами.

Как? Он же оставил ее в шубе, у старухи в квартире. Паника накатывала волнами, руки трясло, мир начинал плавать перед глазами. И тут снаружи что-то ударилось о стенку дома. А по шиферу что-то цокнуло. И стихло, а потом… и по стенам, и по крыше начали стучать. Будто табун лошадей носился по разным сторонам дома и молотил его своими копытами. Казалось, что от страха Миха забыл, как дышать. Он кинулся к двери, но перед глазами тут же появилась картина, как Саню разорвало пополам на крыльце, в лесу. И тут он поймал себя на мысли, что все еще держит в руках фигурку. С размаху он саданул ее об стол, глиняные осколки впились в руку. Подцепил кочергой дверцу в печке. Полыхнуло жаром. Миха кинул в топку осколки и тщательно стер их с руки. На улице сразу же все стихло, слышалось только отдаленное пение какой-то попсы. Миха окровавленной рукой схватил бутылку коньяка, вонзил в крышку нож и вытащил ее с характерным звуком. Коньяк оказался терпким, но Миха влил в себя половину бутылки в один присест. Организм, державшийся последние сутки на голом адреналине и бутерброде, вдруг дал сбой. Навалилась свинцовая, черная усталость. Стены поплыли, веки налились свинцом. Он просто моргнул, перед глазами пронеслась открытая печь,комната, открывающая дверь…

Снился Саня. Он стоял перед сидящим у стола Михой и повторял: «Тут тепло, а мне холодно», — и это, казалось, длилось бесконечно. И тут Саня поднял руки и с противным хрустом оторвал себе голову, подошел к Михе и поднес к лицу. В нос ударило сладким, приторным, будто прямо под носом разлагалась плоть и тут Миха резко открыл глаза. То, что он увидел, не поддавалось никакой логике. Всю комнату занимала темнота. Она переливалась серым, то блекла, пульсировала, отражая огонь из печки. Вдруг с потолка на лицо упала какая-то капля. Миха начал оттирать нечто, а когда убрал руку, то хотел закричать, но крик застрял в пересохшем горле. С потолка на какой-то серой кишке к нему тянулась голова Сани. Череп местами проглядывал через мясо, гной капал из открытого рта. Не в силах пошевелиться от ужаса, Миха остался сидеть на месте. Голова Сани, дергаясь, открыла рот. Голос был не его — будто скрипел вырванный позвоночник:

— Тепло... Мама обещала... Сладенький… — противный голос проник в голову и осел там, как газ на болоте.

— Тебе чё надо? — заорал Миха.

— Мяса... — в голове возник второй голос: — Должок... Верни должок...

— Блять, ферму свиную открою и буду все тебе отдавать! — Миха перешел с шепота на крик и начал отползать назад.

— Тебя старуха обещала, ты жирный, ты обещанный, — многоголосье начало шипеть и гоготать.

— А кому обещанный-то? Жрать меня будешь? За что? — Миха медленно дополз до сейфа и, не отрывая взгляда от головы, сунул руку в нутро железного ящика.

Под потолком зависла голова Грини и улыбалась распухшими губами.

— Вкусненький… — голос Грини звучал в голове и будто бы царапал мозг.

Миха глянул на тварь на потолке и перевел взгляд на открытую пасть печи.

— Да? Ну, жри, сука! — с этими словами Миха дернул руку из сейфа с зажатой «эфкой». Рывок кольца, звон отлетающей скобы. Он разжал пальцы и швырнул ребристую смерть прямо в пылающее жерло буржуйки. Грохот разорвал перепонки. Чугун печи разлетелся шрапнелью, выпуская наружу огненный ад.

Белая вспышка выжгла глаза, а следом пришла дикая боль и... темнота. Запах гари и паленого мяса вдруг сменился чем-то мягким, сдобным. Таким знакомым и таким далёким. Миха открыл глаза. Закрыл и снова открыл. Перед лицом, во всю стену, висел ковер. Миха резко вскочил, не веря в происходящее. Из окна сочился розовый свет от заходящего солнца, где-то вдали шел дым из труб, а рядом с кроватью мурчал кот.

— Васька.. — Миха потянулся к коту и посмотрел на руки. Ни наколок, ни шрамов. Кот, не дождавшись, пока его погладят, сам прыгнул на колени.

— ...Мишутка.. Мииш.. — из соседней комнаты донесся знакомый до боли в сердце голос, Миха так давно его не слышал. Послышались шаги, и на пороге появилась.. мама.

— Михаил Дмитриевич, вы снова спите днем? — строго спросила она, но Миха увидел, что глаза у нее смеялись.

— Мама.. — Миха отодвинул кота на диван, побежал к маме, уткнулся ей в живот, обнимая. И заплакал.

— Мама, мамочка, я тебя так люблю, так люблю, — лепетал он сквозь слезы.

— Миш, ты чего? Я тебя тоже люблю, сыночек, что случилось? — ласково спросила она и присела перед ним.

Миша опустил глаза, подождал, пока пройдет ком в горле.

— Сон приснился, что людей убивали, а потом страшная лошадь пришла, а я ее гранатой.. — Миша хотел продолжить, но ком в горле вернулся, и он снова разрыдался.

— Сыночек, ты у меня самый лучший защитник. Какой ты молодец! — озабоченно посмотрела на него мама и улыбнулась. — Сейчас папа принесет подарки, только ты не подглядывай! Я испекла оладушки, поешь.

Услышав про оладушки, кот спрыгнул с дивана и с поднятым хвостом принялся тереться о Мишу. Вместе с мамой он прошел в зал, за праздничный стол, пока еще не накрытый. По телевизору какой-то усатый дядька говорил: «Граждане, храните деньги в сберегательной кассе». Мама принесла оладушки со сметаной, Васька запрыгнул к Мише на колени. В этот же момент в коридоре щелкнул замок, и из открывающейся двери послышалось папино: «...а кто тут Деда Мороза заказывал?» Мальчик бросил оладушек в тарелку и побежал встречать отца. Он уже забыл про страшный сон, про лес, про страшного монстра и про глиняную лошадку, что висела на елке и смотрела вслед убегающему Мише своими пустыми глазами.