Алина всегда любила эту улицу днем. Старые липы, посаженные еще ее прабабушкой, летом образовывали зеленый туннель, а осенью усыпали тротуар золотым ковром. Фонари — чугунные, викторианские, с матовыми стеклянными плафонами — казались милым анахронизмом, украшением, а не необходимостью. Но ночью, особенно такой безлунной и беззвездной как сегодня, они преображали знакомый мир до неузнаваемости. Она застегнула куртку повыше и немного помялась. Задержалась на работе, автобус уже ушел, и вот она уже полчаса шла под мерцающим светом фонарей. Первые пять из них горели ровным желтым светом, отбрасывая привычные, почти уютные круги на асфальт. Но дальше, за поворотом, начинался тот самый участок, который она не любила даже днем. Шестой фонарь мигал. Не просто гаснул и зажигался, а пульсировал неровно, словно дыша. С каждым всплеском света тени от веток лип на стене соседнего дома двигались — нет, не просто двигались, а извивались, как щупальца. Алина ускорила шаг, стараясь не смотреть на эти танцующие пятна. Шуршание под ногами — обычные опавшие листья — звучало слишком громко, слишком навязчиво. Как будто кто-то шел в нескольких шагах позади, синхронизируя шаги с ее собственными. Она обернулась. Никого. Только длинная вереница световых кругов, уходящая в темноту, и между ними — густая, непроглядная мгла. Ветерок, совсем слабый, донес запах — не осенней листвы и сырости, а чего-то неприятно-сладкого, как перезревшие фрукты, забытые в вазе. Запах был мимолетным, но от него защемило где-то в районе желудка. Фонарь номер семь горел слишком ярко, почти белым, безжалостным светом. Под ним все казалось выбеленным. Трещина на асфальте, которую она тысячу раз видела, в этом свете вдруг обрела очертания — кривую ухмылку, глазницу, смотрящую прямо на нее. Алина отвела взгляд на свою тень, резкую и черную. И увидела, что у тени… не одна голова. Позади ее собственного темного силуэта маячил другой, более крупный, с бесформенно вытянутой верхней частью. Сердце упало, замерло, потом заколотилось с бешеной силой. Она снова повернула голову назад. Там, в свете фонаря номер восемь, стояла фигура. Высокая, худая, в длинном пальто. Лица не было видно — его скрывала тень от шляпы. Но Алина почувствовала, как по ее спине побежали мурашки. Этого человека не было секунду назад. Он просто материализовался в круге света. И он не двигался. Просто стоял, повернувшись в ее сторону. Просто прохожий. Стоит, ждет кого-то. Или курит, — яростно убеждала она себя, но ноги уже несли ее вперед быстрее, почти переходя на бег. Чтобы обойти фонарь номер семь, ей нужно было пройти прямо через его слепящий свет. Она вбежала в этот световой круг, и мир вокруг превратился в негатив: черные листья на белом асфальте, режущие глаза контуры. Ее собственная тень спереди теперь была одна. Когда она выскочила из круга, украдкой взглянула через плечо. Фигура под фонарем номер восемь исчезла. Но под фонарем номер шесть, который все так же неровно пульсировал, теперь маячила другая тень — длинная, искаженная, отбрасываемая невидимым объектом внутри самого светового столба. Алина зажмурилась на секунду. Это игра света. Усталость. Нервы. Она дошла до фонаря номер девять, и тут свет внезапно изменился. Он стал зеленоватым, болезненным, как свет в старых больницах, который отражался от крашенной стенки. Листья под ним казались серыми, неживыми. И звуки… Звуки притихли. Пропало шуршание под ногами, шелест ветра в голых ветках. Остался только далекий, едва уловимый гул, похожий на сдавленный стон. И запах — теперь явный запах старой сырой земли, плесени и чего-то металлического. Алина побежала. Ее дыхание стало громким и хриплым в неестественной тишине. Она мчалась мимо фонарей, и каждый из них, казалось, накладывал на реальность свой собственный фильтр. Под одним свет был кроваво-красным, и стена дома рядом с ним покрывалась темными, влажными пятнами, которые на глазах расплывались. Под другим — фиолетовым, и все вертикальные линии начинали изгибаться и плавиться, как на дурной картине. Она слышала шаги за спиной. Не свои эхом, а другие — тяжелые, размеренные, неспешные. Они раздавались то слева, то справа, то, казалось, сверху, с ветвей деревьев. Шаги и… скрип. Старого дерева, или кожи, или чего-то чего там быть не должно. Впереди был фонарь номер двенадцать, последний перед ее домом. Он горел обычным желтым светом. Островок нормальности. Спасение. Она сделала последний рывок, выбежала из-под странного синего света фонаря одиннадцать и влетела в теплый, знакомый круг.

И замерла.

Здесь, под этим уютным светом, на скамейке, где она часто сидела летом, сидела она сама. Точная ее копия. Такая же куртка, такие же джинсы, та же сумка через плечо. Только выражение лица было чужим — пустое, безжизненное, с широко открытыми глазами, в которых отражался не свет фонаря, а какая-то глубокая, бездонная чернота. Алина вскрикнула, отпрянув назад. Ее двойник медленно, с механической плавностью, повернул голову. Губы растянулись в улыбке, лишенной всякого смысла, просто обнажая ровные зубы.

— Ты устала, — сказал двойник голосом Алины, но с интонацией записанной и прокрученной зажеванной кассеты. — Иди домой. Ложись спать. Алина отшатнулась, спина ее ударилась о чугунный столб фонаря. Холод металла просочился сквозь куртку. Она хотела бежать, но ноги не слушались. И тут она поняла. Поняла, что все фонари смотрят на нее. Не просто освещают, а смотрят. Их матовые плафоны стали похожи на выпуклые, мутные глаза. А свет из них — не свет, а взгляд. Пристальный, изучающий, недобрый, чужой. Улица перестала быть улицей. Она стала коридором, клеткой, выставкой, где она — единственный экспонат. Ее двойник на скамейке поднялся. Движения были плавными, но с едва уловимыми сбоями, как у марионетки.

— Здесь безопасно, — промолвил он, делая шаг вперед. — Под светом.

Алина рванулась прочь от фонаря, от двойника, от этого кошмара. Она побежала не к дому, а в сторону — в темный переулок между гаражами, единственное место, не освещенное этими ужасными фонарями. Это была полная тьма, густая, как смоль. Она влетела в нее, спотыкаясь о колею, ударившись плечом о кирпичную стену. Тишина. И кромешная темнота. Ни шагов, ни скрипа, ни странных запахов. Только ее собственное прерывистое дыхание и стук сердца в ушах. Она просидела так, кажется, вечность, прижавшись спиной к холодному кирпичу, не смея пошевелиться. Потом, медленно, шаг за шагом, стала пробираться вдоль стены, в сторону дома, обходя освещенную улицу. Она смогла. Подобралась к своему подъезду с темноё, неосвещенной стороны. Дрожащими руками вставила ключ в домофон, потом бегом вверх по лестнице, вставила ключ в дверь квартиры. Заскочила внутрь, захлопнула дверь на все замки и прислонилась к ней, сползая на пол. Утром, когда сквозь окна пробился холодный осенний солнечный свет, все казалось нелепым сном. Алина подошла к окну, выходящему на ту самую улицу. Липы стояли, сбросив почти всю листву. Фонари, потухшие, казались просто старыми и безобидными. На скамейке под фонарем номер двенадцать сидел соседский кот, греясь на солнце.

Она тяжело выдохнула. Нервы. Переутомление. Нужно выспаться.

Вечером, возвращаясь с работы на автобусе, она с тревогой смотрела на темнеющую улицу. Фонари зажглись. Обычный желтый свет. Никаких миганий, никаких странных теней. Она сошла на своей остановке и, собрав волю в кулак, ступила под первый фонарь. Все было как всегда. Тихо, пустынно, немного грустно. Она шла, постепенно расслабляясь. Домой. Спать. Завтра все будет хорошо. Проходя под фонарем номер шесть, она уловила легкий, едва заметный запах — сладковатый, как перезревшие фрукты. Она замерла, но запах уже исчез, растворился в холодном воздухе. Алина ускорила шаг. И тут краем глаза заметила, что ее тень, отбрасываемая фонарем номер семь впереди, двигается не совсем синхронно с ней. Была задержка в долю секунды. И у тени на шее был темный, едва различимый след, похожий на синяк. Она не стала оборачиваться. Не стала смотреть на фонари. Она просто шла, глядя прямо перед собой, чувствуя, как по спине снова, медленно и неотвратимо, начинают ползти мурашки. Потому что она поняла. Фонари не создавали кошмар. Они его лишь показывали.