Фе. Дор.
Минут за десять до обеда бригадир, веселый мужик с вислыми усами и капельками вчерашнего похмелья в глазах, выключил станок и скомандовал перекур. Федору это понравилось. Федору вообще нравилась первая рабочая смена. Здесь, в крохотном — шесть на семь метров — цеху, где умещался единственный дребезжащий станок, стеллаж с выпиленными деталями, а по стене тянулась кишка пищераздатчика, он чувствовал себя почти как дома. Другие ребята с рабфаковских курсов получили распределение в цеха больше, некоторые, кто умел вовремя себя подать, громче других крикнуть, шире всех улыбнуться, когда это требовалось, и вовсе отправились на службу куда-то на верхние этажи, но Федора устраивала эта уютная теснота цеха на задворках блока. И бригада, куда кроме него входили еще двое, устраивала.
Из-за стеллажа выполз, кряхтя, дед Максимыч, втроём уселись вокруг перевернутого ящика, на котором пустовали три алюминиевые тарелки, и Максимыч вытянул из кармана пачку «марочных». Наступившую тишину разгоняла гудящая над головами лампочка.
— Погоди, Максимыч, — бригадир достал из-за уха мятую папиросу, протянул деду. — На-ка. Хороший табачок?
Максимыч провел папиросой под носом, поморщился.
— Дерьмо. Сушеный мох. Табаку на одну затяжку, — говорил он с легким присвистом.
— А мох со стены какого блока?
— С того блока, где сидеть до срока. Паш, чего докопался? — Максимыч вернул папиросу, закурил свою, сладко затягиваясь.
— Видал, молодой? — бригадир ткнул Федора в плечо. — Максимыч еще не такое может. У него нюх, что твой анализатор. Только в тыщу раз точнее. Максимыч, а расскажи молодому про проверку.
Максимыч вяло отмахнулся.
— Ну, слушай, молодой, — бригадир убрал папиросу за ухо. — У Максимыча тогда должность повыше была. Приехал он с проверкой на кухню в одно, кхм, учреждение. По журналам все в порядке. Белки, жиры, калорийность. Только морды у поваров больно лоснящиеся.
— Как начищенная бляха, — Максимыч сплюнул через зубы.
— Ага, как бляха, — кивнул бригадир. — Ну, и чует Максимыч, что пахнет нецелевым расходованием продукта. Подать, говорит, образцы концентрата сюда. Нюхает. Первый — годен еще три дня. Второй уже скис. В третьем — не жир, а техническое масло. Повара, конечно, в отказ. Максимыч им тогда говорит, мол, завяжите мне глаза, все равно учую. Завязали. Опять: три дня, тухлый, жир не тот. Решили над ним, значит, поиздеваться и подсунули ему…портянку!
Бригадир крякнул, щеки обдало розовым. Федор выдавил улыбку, посмотрел на Максимыча. Тот, ругаясь себе под нос, отвернулся. Давясь смехом, бригадир продолжил:
— Ну, а Максимыч им, принюхавшись, говорит: мужик, тридцать циклов. Немытый.
Федора залило краской. Он украдкой посматривал то на спину Максимыча, то на бригадира, заливающегося звонким смехом. Стало неуютно, и Федор заерзал на табурете.
Наконец, загудел пищераздатчик. Просмеявшись, бригадир смахнул выступившие слезы и скомандовал:
— Ладно, молодой, обедать пора. Сходи до раздатчика.
Федор подскочил, сгреб тарелки и шагнул к пищераздатчику. Металлическая кишка мерно гудела в такт лампочке под потолком. Он дернул люк, и тот со скрежетом распахнулся. Чернота внутри раздатчика была пустая, будто по трубе не неслись прямо сейчас брикеты с концентратом.
А потом ударил запах, густой, сладковатый, тошнотный. Во рту закислило. Федор попятился, споткнулся, упал, больно ударившись и клацнув зубами, тарелки с грохотом покатились по полу. Темнота в люке шевельнулась, пыхнула живым теплом, как из горла, и Федора обдало запахом свежего мяса.
— Ты чего, молодой? Федь, чего ты?
— Там…Мясо. Пахнет мясом. Самосбор!
Бригадир подскочил к Федору, застыл в нерешительности.
— Ну, ты это, чего городишь-то? Датчики молчат. Какой Самосбор в раздатчике?
Датчик под потолком оставался спокойно-черным, не визжала сирена, но Федор чувствовал, почти осязал струйку щекочущей нутро вони.
— Дай-ка, — Максимыч встал с табурета и прошаркал к люку. Задержался на долю секунды перед раскрытой пастью, потом наклонился ближе, потянул воздух и, словно не веря самому себе, нырнул головой в раздатчик. — А ведь и правда…
Федор хотел было крикнуть, чтоб Максимыч не лез, но не успел. В люке смачно хлюпнуло, Максимыч дернулся, тело по пояс втянуло внутрь.
— Держи! — бригадир ринулся, схватил за край спецовки.
Треснула ткань, и Максимыч исчез в люке.
Не помня себя, Федор рванул к кнопке аварийной блокировки, до боли в пальце вдавил. Механизм щелкнул, герма нехотя поехала, завизжала, наконец, сирена. А по коридору уже неслись тяжелые фигуры в ОЗК с огнеметами наперевес.
***
— Надо открыть.
Сирена молчала, датчик снова был спокойным. Исчез куда-то запах сырого мяса, хотя люк раздатчика побоялись закрыть, и он так и зиял, как голодный рот. По ту сторону гермы слышались приглушенные звуки.
— Ага, чтоб нас тут с огнеметов залили. Ты думай, что говоришь-то!
Бригадир сидел на табурете. Плечи его осунулись, уголки рта сползли, и сам он, казалось, стал меньше.
— А если опять Самосбор? — спросил Федор.
— А если у тебя жопа отвалится? — взревел бригадир, но тут же снова обмяк. — Не знаю. Не знаю я, Федь.
Помолчал и добавил снова, уже тихо и почти по слогам:
— Не знаю.
Бригадир отвернулся, закурил. Федор осторожно подсел. Его взгляд упал на пустую перевернутую миску. Спросил тихо в спину:
— А с той стороны не смогут открыть?
— Ей сто лет в обед, — отмахнулся бригадир. — Ну, старая то есть. Ломается постоянно, клинит. Пока начальству доложат, пока за инструментом сбегают. Можем и смену просидеть. А можем и…
— А сама она не отойдет? — перебил Федор и вдруг похолодел. Представилось, что герма отъезжает в сторону, в цех врываются ликвидаторы, распаливают огнеметы, и струя напалма бьет в лицо.
— Нет. Инструмент нужен, говорю же. Делали-то из говна и обрезков. На обрезках сэкономили.
Федор поймал себя на мысли, что сейчас расплачется. За гермой ликвидаторы, и у них приказ зачистить цех от последствий Самосбора. Даже если последствий-то и будто нет, а в цеху сидят два вполне здоровых, не затронутых сиреневым туманом человека. Приказ. Приказы не обсуждают. А еще есть глотка пищераздачтика, из которой в любой момент снова потянет сырым мясом, и тогда точно пиши пропало.
Во рту закислило, в висках застучала кровь. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. Поддакивая, гудела лампочка под потолком. Цех сузился, из него разом пропал весь воздух. Федор понял, что задыхается. Рванул ворот робы, заплямкал пересохшими враз губами.
— Эй, чего ты? — над ним вырос бригадир, затормошил.
— Дышать, — просипел Федор. — Воздуха.
Бригадир замахнулся и влепил резку пощечину. Щеку ожгло, перед глазами вспыхнуло, но дышать стало легче.
— Вон, — кивнул бригадир. — За стеллажом решетка вентиляции. Тянет слабо, но что есть. И щекой к стеллажу приложись. Легче станет.
Федор поднялся и, шатаясь, шагнул к стеллажу. Решетка под потолком обросла серым мхом, мох едва подрагивал: тяга действительно была слабая, но была. Он приложился лицом к стеллажу.
Металлическая прохлада немного успокаивала, грудь заходила ровнее, но сердце ещё подскакивало к горлу, толкалось, глупое, на два счета. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. Он расстегнул робу до пупка, приник, вжимаясь, горячим телом к металлическим перекладинам. Потом обогнул стеллаж, спина уперлась в стену. Света лампочки не хватало, поэтому здесь было темно, прохладно и почти хорошо. Федор закрыл глаза, и стало совсем хорошо. Подумал даже, что пусть и ликвидаторы. Пусть придут, пусть разберутся. Пусть, например, карантин, а потом их отпустят и все закончится.
Грохнула герма. Федор вздрогнул, ударился затылком о стену, но смолчал. Смотрел, как бригадир застыл. Металл гудел, герма ходила ходуном, но пока не поддавалась.
— Сподобились, суки, — прошептал бригадир. Лицо его сделалось белым. — Сейчас.
За гермой послышались обрывки слов, рваные команды, мат. Что-то заскрипело, герма скособочилась, один край вздыбился. Федор сжался, захотелось стать меньше, совсем крохотным, чтоб спрятаться между деталями на стеллаже.
— Сюда давай, — позвали. Голос был сиплый, с присвистом.
Федор завертел головой, но никого не увидел.
— Наверх посмотри, бестолочь.
— А? — просипел Федор. Собственный голос показался ему чужим.
Федор задрал голову. Мох на решетке зашевелился, и тогда Федор понял: это не мох. Это узловатые пальцы просунулись сквозь щели.
— Павел, — позвал Федор. — Тут это…
Решетка над головой моргнула: это перекатилась торопливая тень, там, в шахте. Пахнуло холодом, кожу Федора вызнобило мурашками.
— Федь, — обернулся бригадир. Глаза размером с обеденные миски, на побелевшем лбу крупные градины пота, трясущиеся руки протянуты к стеллажу. — Федь, скажи им, что я чистый. Ты же видел, Федь. Я не подходил даже к раздатчику. Скажи им!
Герма взвизгнула, в прореху, просунулся раструб огнемета, голоса по ту сторону стали явственней, и они оба, Федор и бригадир, услышали:
— Приготовиться! Огонь по команде!
Бригадир попятился, оступился, упал на задницу, а герма со скрежетом поехала в сторону. В цех ворвалось черное, топочущую и матерящееся.
— Там! Туда! Я нормальный! Меня не задело! — заверещал, срывая голос, бригадир. — Раздатчик! Раздатчик!
Один из ликвидаторов коротко, без замаха ткнул бригадира сапогом в лицо. Тот свалился, схватился за лицо, между пальцев побежали струйки крови.
— Быстрее! — просипело сверху. И Федор теперь узнал голос. Это был Максимыч.
Загудел, прогреваясь, огнемет, из раструба ударила струя напалма. Такого обжигающего, что краска на стенах пошла пузырями. Бригадир вспыхнул, в нос ударил тошнотворный запах. Федора скрутил спазм, желудок подпрыгнул к горлу. Не останавливаясь, не убавляя огонь, ликвидатор ударил и в раззявленную пасть пищераздатчика. Тот тонко, по-женски, взвизгнул. Следом в выгоревший зев полетели пеногранаты.
— Сейчас! — рыкнул, уже не скрываясь, голос из решетки.
Ликвидатор услышал. Раструб огнемета повернулся к стеллажу. Федор увидел безразличную маску ОЗК. Круглые окуляры, круглый рот огнемета. Щелкнул тумблер, и в этом момент Федор что есть силы толкнул стеллаж, тот накренился, на ликвидатора посыпались детали. Где-то совсем рядом ударила струя огня, почти ужалила. Отталкиваясь от заваливающегося стеллажа, Федор рванул вверх, дернул на себя решетку, вцепился в края вентиляции, вжал плечи, подтянулся и нырнул в темноту. Влетая в шахту, скосил глаза и успел увидеть, как цех заволакивает огнем. И услышал, как перестал кричать бригадир.
Максимыч полз быстро, и Федор никак не мог нагнать его. Они петляли, ныряя в боковые ходы. Вентиляция то сужалась, что приходилось ползти на брюхе, обдирая плечи и локти, то становилась шире, и в ней гулким эхом дробилось дыхание. Впереди мелькали подметки сапог, сгорбленная спина. Федор почти нагонял Максимыча так, что можно было разглядеть редкие клочки седых волос на голове, грязные уши, но старик тут же вырвался вперед, перетекал в новый проход. Постепенно запах напалма и сожженного заживо бригадира истончался, становился тише, но не исчез совсем. Федор смаргивал, отгонял ком тошноты, но перед глазами стоял охваченный огнем, мечущийся по полу ком, переставший быть человеком.
— Максимыч! Стой! — крикнул наконец Федор в спину. — Как ты? Почему ты…Живой?
— Ай-да, ай-да, быстрее. Надо быстрее.
— Да стой же ты! — Федор замер. Сердце прыгало в груди, пот заливал глаза, саднили сбитые руки. — Объясни.
Спина остановилась, замерла.
— Я ещё и не такое могу! — сказал, не оборачиваясь. — Рассказать тебе про проверку?
— Ты чего, Максимыч? — под ложечкой неприятно кольнуло.
— Я им говорю, мол, глаза-то завяжите, а они мне портянку. И рожи лоснятся. Как бляха!
Сердце Федора пропустило удар. Он попятился.
— И мох со стен вместо табаку. Дерьмо! Дерьмо!
— Куда мы идём? — голос дал петуха, сорвался.
Спина молча повернулась.
Федор раскрыл рот, но так и не смог закричать. У твари не было лица. Гладкая розовая кожа обтягивала череп, на том месте, где должен быть рот, чернела рваная прореха.
Федор рванул назад, в темноту, разворачиваясь, как мог, в тесной шахте. Рывками, загребая под себя руки и отталкиваясь ногами. Наугад нырял в новые ответвления вентиляции. Те становились все уже, заклепки на стыках цепляли кожу, но Федор рвался вперед, оставляя на ржавых краях лоскуты кожи. В ушах стучала кровь. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. Звук все нарастал и, наконец, стал таким громким, что Федор догадался: это тварь издевается над ним, она залезла ему в голову, она зовет его сквозь стены. Она всегда звала его, а теперь заманила в ловушку.
Где-то вдалеке послышались голоса. Федор замер, прислушался. Никто не звал его. Вгляделся в темноту. Впереди едва различимое мелькало светлое пятнышко, и Федор пополз на него. Руки не слушались, тело обмякло, опустело разом, но Федор полз на пятно света, на голоса. Когда оставалось еще немного и пятно стало квадратом, остановился. Голоса казались знакомыми. Он вслушался.
— … ки молчат. Какой Самосбор в раздатчике?
— Дай-ка.
Свет перегородила чья-то голова. Федор успел разглядеть клочки седых волос, морщины на лице.
— А ведь и правда…
Где-то наверху чавкнуло, над головой пронеслась быстрая тень, оборвался крик. Федор кинулся было на свет, но сзади схватили, потянули на себя. Он взбрыкнул. Хватка сдавила сильнее, затрещали кости, по ноге побежала теплая струйка.
— Пусти, тварь, пусти, — прохрипел он.
Невидимые пальцы поползли выше, обвили колени. Темнота шептала: «Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор». Дребезжащее сердце вторило. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор.
Тварь клубилась туманом, обволакивала тело, медленно, по сантиметру, пробираясь выше. Запахло мясом. Что-то липко лизнуло шею. Федор замер, готовый к смерти. Сердце перестало стучать.
А потом он рванулся, забрыкался, замахал свободными ещё руками, заколотил по твари слабыми кулаками. Те со шлепками тыкались, слабые, во что-то желеобразное, не нанося, казалось, твари никакого вреда, но Федор продолжал бить. И в каждом ударе была злость: на себя, за то, что полез в шахту, на эту тварь, притворившуюся Максимычем, на ликвидаторов, заливших огнем бригадира. Ненависть клокотала внутри, драла горло, и он продолжал бить, бить, бить, бить, пока тварь не взвизгнула. Её хватка ослабла, и Федор, заколотил ещё сильнее, начал отбрыкиваться ногами. Хватка разжалась, густая безликая тень рванула назад, спасаясь, вглубь шахты. Федор рыкнул ей вслед.
И все стихло.
Он лежал, успокаиваясь, вечность. Кровь в висках почти стихла, почти не шумела, лишь тихонько, если прислушиваться, постукивала жилка. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. И ещё какой-то призвук, прятавшийся между слабыми толчками. Жив. Жив. Жив.
Он был жив. Разом пропали все силы, тело вымякло, обесформилось.
Федор пополз. Надо было выбираться. Вентиляция гулко молчала. Было темно. Ещё две вечности спустя, пропетляв по узким лазам, увидел вдалеке свет. Было тихо. Федор пополз туда. Плевать, что там ждёт. Лишь бы выбраться, лишь бы тварь из вентиляции больше не настигла его.
Квадратик света ширился, приближаясь, готовый вот-вот оказаться перед лицом. Федор уже почти достал до него, когда в проеме что-то мелькнуло и застыло.
Тонкий раструб огнемета.
И перед тем как Федора залило напалмом, он тонко, по-женски, взвизгнул.