В молочном тумане медленно тлеет свет фонарей на фоне кромешной тьмы. Туман так вязок, что кажется, будто смотришь сквозь линзы перепачканные сгущёнкой. Снег медленно ложится на толщи пуховых одеял, меж которых проглядываются грязные дорожки. Хруст снега под ногами, вой бродячих собак поодаль и обжигающий ноздри холодный воздух— спутники в пути на серую и скучную работу.
Маршрут, который приходится преодолевать каждый день, стал ритуалом. Таинственным, почти сакральным. Таким интимным, но затонувшем в рутине ритуалом. Когда живешь за полярным кругом, привыкаешь что зимой светлеет лишь ближе к обеду, а темнеет уже к пяти вечера.
Любой южанин обязательно посочувствует тебе – обморозку с крайнего севера. Мол, все тут такие бедные и бледные, не видите солнца. Не едите хороших овощей и фруктов круглый год.
Наивные южане.
Их счастье, что они не знают, о вещах, которым стоит сочувствовать намного сильнее, чем недостатку витаминов.
* * *
–ВСТАВАЙ! ПРОСЫПАЙСЯ! ПРОСЫПАЙСЯ, КОМУ ГОВОРЮ! СКОРЕЕ, ЗАКРЫВАЙ ОКНО, ЗАДЁРНИ ШТОРЫ! ЗАДЁРНИ!
Снова она за свое...
Приходится жертвовать драгоценными остатками тепла.
Выкарабкиваюсь из-под прохудившейся, местами дырявой мутоновой шубы, служившей мне уже несколько лет одеялом.
Встаю пошатываясь, мои окоченевшие ноги еле держат мое истощенное тело.
Каждый шаг по холодному линолеуму в старом деревянном доме— пытка, но надо торопиться, иначе может случиться непоправимое.
Так было не всегда.
* * *
Вспоминая годы начальных классов в школе, невольно улыбаюсь. На уроке КНРС(Я) нам рассказывали о Якутской мифологии и всяких уёбищах из нижнего мира.
Кто в это поверит? Разве что дети в отдалённых якутских деревнях-улусах.
Не слушаю старую учительницу-якутку, которая явно вошла в раж и с упоением рассказывает о рангах этих самых уёбищ. Чиркаю в похудевшей от постоянного вырывания листов тетради какие-то рисунки.
Складно выходит.
С промозглыми ветрами, лошадьми жрущими на помойках и обезумевшими дикими, бродячими собаками тебе не страшны никакие абасы.
Абасы – это якутские демоны. Что забавно, абас – в переводе с якутского – пизда. Наверное, имеет место быть и такая связь. Повстречал абасы – абас тебе.
* * *
Слышен скрип за окном.
Тихий скулёж.
Плотно закрыв и зашторив окно, хватаю кочергу. Не столько, чтоб ей воспользоваться, сколько инстинктивно.
На всякий случай.
Вспоминаю, как моя мать голыми руками сворачивала шеи этим мразям.
Я— не моя мать.
Хруст снега и тяжёлые вздохи всё ближе.
Промёрзший линолеум холодит стопы, но всё остальное тело бросает в жар. Шевелятся волосы на голове, а по позвоночнику несутся мурашки. Стоя спиной к окну, чувствую поясницей движение воздуха. Убеждаю себя что это сквозняк, а не чьё-то дыхание.
В порыве храбрости, еле дыша и стараясь не скрипеть половицами продвигаюсь на пару сантиметров левее, дабы заглянуть в узенькую щель между шторой и стеной..
* * *
Сквозь туман, и слипающиеся от инея ресницы, вижу очертания домов нужного мне района.
Из морозной мглы появляется одичавшая собака. С рычанием, движется на меня. Потёртым говнодавом пробиваю пенальти по куску асфальта, и тот прилетает прямо в мохнатую бочину.
Недостаточно, чтобы сильно навредить.
Достаточно, чтобы блоховоз сообразил, кто тут по-настоящему одичавшее существо, и поджав хвост сдриснул с моего пути.
* * *
Заглядываю в злосчастную щель между шторой и косяком окна.
Темно.
На окне, в свете уличных фонарей, поблёскивают вензеля инея снаружи, и потёки конденсата изнутри.
Огромная, заплывшая жиром рожа по ту сторону окна. От её дыхания оттаивают морозные узоры на стекле.
Внутри меня всё сжимается. Нет мочи закричать— только молчать, молчать как можно сильнее, ничего не говорить, не стать замеченной.
Звенящая тишина.
Он пытается вглядеться, но не видит ничего, кроме тьмы из-за плотных старых штор.
Но явно чует мое присутствие, выпучивает в окно свой единственный глаз, который занимает почти половину его рожи.
Все застыло. Застыло в моменте. Цепенею, не могу пошевелиться, в ноги отдает боль от холода пола, лицо горит от боязни сделать что-то непоправимое.
Во всей этой ситуации что-то неправильно.
Между мной и тварью только стекло, которое может разбиться со звоном от одного щелбана огромных пальцев.
Звенит в ушах.
Пожалуйста, пусть это звенит именно в ушах.
Стон в доме, в соседней комнате.
Еле уловимый скулёж за окном.
Скрипят половицы.
* * *
Тепло. Долгожданное благо. То, что щиплет щеки сильнее мороза.
Из-за растаявшего инея на ресницах течет тушь.
Когда-нибудь моей зарплаты хватит на что-то большее, чем матери на сиделку, продукты и лекарства.
Например, на машину, чтоб не возиться еще полчаса по приезде на работу с макияжем.
Зачем я только утром крашусь, если уже на работе мой макияж превращается в квинтэссенцию пиздеца?
Неужели, я настолько сильно люблю этот ритуал утром? Не знаю.
* * *
Моя больная мать.
Она встала с постели и уверенным шагом, прихрамывая на одну ногу идет к окну.
От ее уверенности можно прикурить сигарету.
Подходит к окну и отталкивает меня от окна с такой силой, что я падаю на холодный пол.
Зажигает свет, резким движением открывает окно.
Образина этой мрази осветилась желтым светом нашей лампы Ильича.
Хоть и перед ней был пар клубами изо рта, прекрасно виднелись нарывы, струпья и гноящийся, огромный глаз, который открылся настолько широко, будто бы вот-вот вывалится.
Отборный, трехэтажный мат сыпется на это нечто за окном.
* * *
Работа у фасовщицы и кассирши в захолустье, в маленьком магазине проходит рутинно и очень тяжело.
Профессии никакой я получить не смогла, мне некогда. Нужно заботиться о матери.
Распечатать мешок, рассыпать по пакетам, взвесить каждый отдельно, наклеить маркировку.
Отпускать товар, выставлять на полки, драить магазин.
Повторять до конца смены.
Хочется выть сильнее ветра за окном. Тяжело. Сдаваться мне некогда. Нужно заботиться о матери.
Каждый посетитель считает своим долгом подкатить шары и сделать комплимент. Иногда даже неуместный.
Нет дела до лобызания. Мне некогда. Нужно заботиться о матери.
* * *
Её прокуренный и грубый голос в тот момент показался мёдом, спасительной небесной манной.
–И ХУЛЬ ТЫ ТУТ УСЕЛСЯ, КОЗЁЛ? ЧЁ НАДО ТЕБЕ? ЛЮДИ СПЯТ, А ОН ПОД ОКНАМИ СИДИТ, ПОДГЛЯДЫВАЕТ.
Здесь нет места удивлению.
Моя мать любого пса смердячего воспитает, что уж тут говорить о каком-то абасы.
Огромный и несуразный. Несмотря на всю свою внешнюю составляющую, титан потихоньку встал.
Выпрямившись, его удалось увидеть только ниже торса, весь он был в каких-то лохмотьях, в струпьях и покрыт инеем, присыпан снегом.
Спешно удалился.
Надо же, даже пиздить его не пришлось, джентльмен.
В следующую минуту я вела маму под руку к кровати, а она ругалась, в кого я такая нюня.
Она сильно похудела. Щёки и глаза впали, русые с проседью кудрявые волосы растрепались.
Старушечья ночнушка в мелкий цветочек добавляла ей впечатления какой-то скрытой угрозы. Будто бы, это с виду она такая вся из себя слабая, а на самом деле это такой страшный призрак в заброшенной больнице Чернобыля.
Прошлое моей мамы скрыто даже от меня. Неизвестно, как давно она влачит своё существование в этой лачуге. Неизвестно, есть ли у неё другая родня. На вопросы о моём отце, мать только отмахивается, что он вышел в магазин за бутылкой, чтобы отпраздновать новость о маминой беременности, но так и не вернулся.
И, конечно, я не знаю, почему моя мама позволяет себе настолько фривольно общаться с абасы.
Вспоминая рассказы училки-якутки о том, что бороться со злыми духами по силам только шаманам, я лишь нервно посмеиваюсь.
Русская женщина, практикующая якутский шаманизм.
Как же.
* * *
Этот тяжкий день наконец закончился.
Взяв под зарплату сигареты и упаковку мармелада для мамы, я закрываю магазин.
Кусачая стужа впивается в лицо. Смакует меня всю, жадно пробует.
Замок замёрз и отказывается поддаваться, после нечеловеческих усилий магазин закрыть всё-таки удаётся.
Путь домой через темный парк.
Я не вижу ничего дальше своего носа. Свет фонарей освещает клубы тумана, создавая приятно-желтые конусы мутного света.
Хруст снега под ногами подбадривает.
Я их слышу. Какой-то особенный хруст именно под их ногами. Он более резкий, но тише человеческого. Там не один такой чертяка, там их минимум пять.
Но я знаю, что они меня не тронут. Тут полно шиповника по всей длине аллеи.
Пусть даже зима и он спит. Пусть.
Вдали слышу разборки каких-то мамбетов.
Население здесь делится на 2 типа:
1) Саха (Якуты).
2) Мамбеты.
Те мамбеты, что впереди на моём пути – они сейчас не на шутку рамсят между собой. Видимо, проделки абасы тут имеют место быть. Для демона, кликать ссоры и беду на людей – как сметана для кота. Что они там? Не поделили сиську пива? Теперь поперехуярят друг-друга, и замёрзнут нахрен?
Да и поделом.
Зато абасы от пуза нажрётся мороженого мяса.
Поделом.
Такие же мамбеты на весь автобус станут обсуждать как пустили бы тебя по кругу. Они будут говорить это на якутском, полагая что ты не знаешь их языка.
Поделом.
Такие же мамбеты в школах вытягивают конченых идиотов и двоечников, только потому что они тоже мамбеты. А тебя топят лишь за то, что ты отличаешься от их мамбетят.
Поделом.
Такие же мамбеты, работающие в больнице окажут тебе первую помощь в последнюю очередь, если разрез твоих глаз шире чем у них.
Поделом.
Абасы близко. Абас вам всем.
Поделом.
Закуриваю, плетусь домой.
* * *
Уложила мать на продавленный диван, накрыв двумя советскими пуховыми одеялами. Она отвернулась и сухо пожелала спокойной ночи.
У меня же остаток ночи спокойным не будет. Надо набрать угля и затопить печь, которая уже успела остыть, иначе околеем. Закинув уголь в печь, греюсь возле неё.
Ничего, люди живут и хуже. Мы обязательно выберемся. Как жить дальше? Уезжать отсюда?
А вдруг, в других краях живёт кто-то ещё хлеще наших чертей?
* * *
Забежав во двор ищу ключи в кармане.
Задорно звеня, они выпадают из кармана на пуховое одеяло снега и проваливаются внутрь.
Все знают, как неприятно и долго искать что-то в снегу.
До боли мерзнут ноги. Дубак с промозглым ветром искусали нос и щёки, верхние и нижние веки старательно скрепил между собой иней на ресницах.
Пришлось хорошенько покопаться в липком снегу, прежде чем найти ключи.
Дойдя до двери приходит обомление.
Дверь не то, что не заперта, она открыта настежь.
Неприятно кольнуло в груди. Мягко, но быстро и уверенно обволок ужас. Ужас осознания всей ситуации.
Конечно, это сиделка, наверное, просто захлопнула, а не заперла дверь час назад.
Да, это Марина Алексеевна, которая немногим младше матери, просто не смогла ее закрыть, замок, наверное, замёрз.
Да.
При входе висит тяжёлое, старое и застиранное покрывало, спасающее нас зимой, служащее теплоизоляцией.
Медленно, чуть дыша захожу.
Темнота.
Не включая свет крадусь по коридору в зал.
Из окон разливается жёлтый свет фонарей, прямиком в дом. Я вижу очертания этой образины.
Этот экземпляр довольно приземист для своего рода, но башкой-таки в потолок упирается. Уселся на жирную жопу сгорбившись, так что собственные колени достают ему до ушей. А в руках у него... Моя мама… Она без сознания. Гроза абасы повисла в его мерзких когтистых лапах, словно тряпичная кукла.
Мамочка моя.
Мамуля.
Волна паники завладела мной. Отступаю потихоньку назад, он все равно пока увлечён.
Хватаю в кочегарке кочергу и влетаю в зал пулей, совсем не помня себя от ярости. Он такой широкий и огромный, но совсем не сопротивляется. Я начинаю месить эту тварь, что есть сил. Кочерга мягко впивается в лицо, туловище, руки. Изгиб моего инструмента позволяет отрывать куски тканей и требухи.
Возможно, я опоздала, и мне не стоило делать подобного. Но судить меня я не позволю даже тем, кто холодно рассуждает в пиздеце. Тоже мне, диванные критики.
Абас тебе, Абасы. Ты теперь просто бесформенный, кожаный мешок с переломанными костями.
Таким же мешком валюсь от усталости рядом с ним. Демона больше нет. Лицо и одежда перепачканы кровью. Неприятное чувство, когда кровь начинает сворачиваться, кочерга липнет к рукам. Я отшвыриваю ее в дальний угол комнаты, закрываю лицо руками.
Мама. Ее больше нет.
Была утром, сейчас нет.
Просто изломанная тряпичная кукла.
* * *
– Жёстко ты старуху кочергой угандошила! Чем она перед тобой провинилась-то? Под себя ходила? Или может, ты жилплощадь себе освободить хотела? Халупу эту засранную?
Заплывшая, лоснящаяся харя якута-мента так близко, что я чувствую вонь перегара из его пасти. Моё зрение плывёт и в расфокусе. Раскосые глаза легавого смещаются к переносице, и соединяются в один.
Унижение. Боль.
Мое раздутое от истерики и фиолетовое от ментовских берцев ебало сейчас больше напоминает мутанта-сливу, чем маленькое и тощее прежнее лицо.
Я уже три дня в этом гадюшнике.
Меня бьют, допрашивают и уходят. Все это повторяется. Изо дня в день. Как в тупом анекдоте. Я про Сёму, мне— про Ерёму.
– Слушай, а может тебе её глаза не нравились, а? Слишком широковаты были её глазёнки, твоей русской мамаши?
Мои слова, что это дело рук, а вернее лап Абасы, мусор пропускает мимо ушей. Мои просьбы допросить Марину Алексеевну тоже игнорируются напрочь.
– Как по мне, так твои глаза тоже слишком широкие, ясно? Ясно тебе!? Сахалярка ебаная!
Мои глаза… Это сейчас они заплывшие от побоев, а так – миндалевидные. Слишком широкие для якутки. Слишком узкие для русской. Слишком бесячие для мамбетов.
Я ничего не знаю о своём отце, кроме того что он бросил свою беременную женщину.
Ну и кроме того, что он и сам ёбаный мамбет.
Такой же как и тот, что нависает сейчас надо мной, потрясая резиновой дубинкой.
Жирный, холёный, узкоглазый уебан, которого чморили все детство.
По-любому. Таких обиженок видно сразу. И жена не даёт. Вот и самоутверждается за мой счёт. За счёт немой сахалярки, груши для битья.
Походу, абас мне.
Удар в грудь с ноги. Звук от удара похож больше на звук перерубания окорочков. Сломалось ребро.
По телу распространяется тепло. Боль не дает продохнуть. Точнее, дышать не получается вообще, из недр гортани слышится бульканье. Чувствую себя хуже с каждым днём. Мой живот уже окончательно прилип к позвоночнику изнутри.
Чувствую, что кончаюсь, радуюсь.
* * *
–Детка, признайся ты уже. Нормально тебя посадим, как у Христа за пазухой будешь.
Женщина. Сквозь комья застывшей крови в сломанном носу чувствую запах ее сладких, дорогих духов.
–Малышечка, нам план надо выполнить. Понимаешь, зайка, тут никого не ебёт, кто твою мать кокнул.
В ее длинных, наманикюренных пальцах извивается тонкая сигаретка. Она строит мне глазки, жуёт жвачку и подростково заигрывает.
На вид тетке уже лет 30, но выглядит очень хорошо и ухоженно.
Лопнув пузырь из жвачки, выдаёт:
–Да и один хрен, солнце моё, кочерга-то эта, прости Господи, возле тебя оказалась. Со следами крови маменьки твоей. Всё, спалилась, считай.
Должно быть, проныра Валя, наша соседка всё обнаружила. Позвонила ментам. Тут всё решили за меня. Сначала один гадюшник, затем во второй, сейчас я в третьем.
–В общем, сладкая, меня ты услышала. Если что, то говори.
Заплывшими глазами вижу её ухмылку. Докурив, она тушит бычок о подошву туфлей на каблуках. Встаёт, поправляет юбку, кидает пару сигарет и спички на стол.
Виляя задом, цокая каблуками феерично уходит. Мусорке открывают дверь, потом за ней же её закрывают.
Опустошение. Горечь.
Скулёж уже издаю я, а не абасы.
* * *
Ещё пару дней ко мне приходили и избивали меня. Пытались уломать согласиться. Но я не из дебилов. Не соглашаюсь. Ещё несколько дней тишины.
Суд провели без меня. Я узнала это, когда меня почти без сознания заломали и доставили в психушку.
* * *
Мягкий, тёплый свет. Чувствую младенческое тепло.
Очень спокойно и тихо.
Нет бывалой сырости и тусклого света из лампы Ильича, висевшей на проводе.
Я в нирване? Или в православном раю? Может, в якутском мире мёртвых?
Надеюсь, я подохла как собака в машине, по пути.
А может, лежу накаченная нейролептиками и пускаю слюни. Хотя, на самом деле, поделом. Откровенно плевать.
Ненависть что бурлила во мне вдруг растворилась в один миг.
Так кого я ненавидела на самом деле?
Демонов?
Людей?
Мамбетов?
Русских?
Отца?
Мать?
Себя – скорее всего.
Поделом.
Я не чувствую своего тела и даже не вижу ничего, кроме розового света, через закрытые веки. Сладкая, вязкая нега.
Вдалеке слышен скулёж и хруст снега.