Не так много в моей жизни случилось вещей, которые хотелось бы повторить. За свои тридцать пять только и успел что обрасти кредитами и завести собаку. Хороший такой, между прочим, холёный чёрный пёс без роду и племени. Я его, скулящего, подобрал лет семь назад. Он, тогда ещё хилый щенок, жался к мусорному контейнеру и переводил испуганные зенки с ворон, выжидающе переминавшихся с лапы на лапу на бельевой верёвке, на меня и обратно. Можно было бы назвать меня эгоистом – о себе сначала позаботься, бедолага! – но увидел я в его глазах тогда что-то такое, что заставило меня отбросить идею тащиться в другой конец города в супермаркет, который в народе было принято называть «тухлопритоном», и вместо этого заглянуть в дорогущий магазин прямо у дома, чтобы купить большой мешок корма.
Немало, конечно, хлопот он мне доставил. Выть, зараза, не перестал даже с возрастом, за что мне частенько приходилось оправдываться перед соседями. Вот и сейчас, пока я борюсь с заевшей молнией на куртке, он исходит скулежом и жмётся к ногам.
– Ну чего ты? – спрашиваю.
В ответ – только взгляд исподлобья и жалобное «У-у-у». С тяжёлым вздохом наклоняюсь и треплю его за холку. Кажется, он успокаивается. Но когда я, наконец победив дурацкую молнию, открываю входную дверь и вываливаюсь в подъезд, он с отчаянием идущего в штыковую бросается вперёд и зубами хватает меня за штанину.
– Сдурел?! – кричу я – не столько от боли, сколько от неожиданности.
Получив толчок под рёбра, пёс отлетает в коридор, распластавшись на линолеуме. Затем подбирается и встаёт на все четыре, поджав хвост и уши. Взгляд – виноватый и полный боли. Вину чувствую и я: за то, что отпихнул слишком сильно.
– Прости меня, – говорю. – Но и ты пойми. Да что с тобой такое? Заболел, что ли?
В ответ – всё такое же жалобное «У-у-у». В блестящих на свету глазах – ни капли укора, только немая мольба. Ещё несколько секунд я молча таращусь на него в ответ, после чего запираю квартиру.
Спускаясь по лестнице пролёт за пролётом, я невольно стискиваю челюсти, и от силы сжатия скрипят зубы. Голень горит огнём.
Вообще, надо сказать, я никогда особо не любил собак, особенно больших. Будь ты хоть трижды царь природы – если эта машина для убийства решит вгрызться тебе в глотку, то корона с тебя следит ещё в тот момент, когда будешь, сбитый с ног, мешком падать на землю. Они умны, а в своре это множится на хитрость, тактику и желание выживать. Правильно воспитанные домашние собаки не такие? Стоит сказать это семейным парам, чьих младенцев ночью погрызли любимцы, тихо-мирно помахивавшие хвостиками на протяжении долгих лет.
Да и потом: вот эти все внеплановые подъёмы по утрам и выходы на улицу вечером, и неважно, зима на дворе или душное и пыльное лето. Буран, ливень, град, конец света – какая разница, ты же не хочешь, чтобы тебе сделали кучу посреди гостиной?
Ещё, конечно, шерсть. Она буквально везде: на обивке дивана, вдоль плинтусов, на парадной одежде (про домашнюю и говорить нечего), в кружке с чаем и почему-то даже в сливном бачке. Длинная и жёсткая, точно щетина щётки, которой я тщетно пытаюсь вычесывать своего подопечного.
Все эти мысли навязаны обидой, не иначе. Я люблю своего пса. Его, кстати, так и зовут – Пёс. Креативом я никогда не блистал, да. Надо будет на обратном пути раскошелиться на какой-нибудь элитный, богатый витаминами и минералами корм, чтобы сгладить свой импульсивный поступок.
Улица встречает запахом прелой листвы и недавно кем-то выкуренной под козырьком сигареты. Шагая по подъездной дорожке, вжимаю голову в плечи, безуспешно пытаясь защитить шею от знобящего влажного ветра: шарф не спасает. Со звёздного неба на меня по-хищному щерится ртутный полумесяц.
Несмотря на позднее время, автобус не пуст. Прямо передо мной шумная молодая компания с восторгом обсуждает свои последние дропы в гача корейщине. Я не то чтобы сноб-ворчун – просто завидую, что кто-то может тратить время и деньги на пиксели.
Одна из девушек одета не по погоде и даже не по сезону: колготки в крупную, похожую на паучью, сетку, чёрная юбка, едва прикрывающая колени, и безразмерное, но явно тонкое худи с принтом белой борзой. Меня бьёт озноб от одного взгляда. Заметив мой «интерес», девушка демонстративно и с отвращением кривится, после чего отворачивается. «Мужлан какой-то всратый пялится», – слышу я тихий шёпот и следующие за ним сдавленные смешки парней.
Закатываю глаза, вжимаясь затылком в спинку сидения. Зачем-то из памяти всплывают студенческие годы. Я, тогда ещё полный амбиций и неуёмной энергии, тоже ходил весь в чёрном. Без колготок в сетку, разумеется, и без юбок. Зато футболок с принтами было, хоть коллекционный фонд открывай. Бесконечные вписки, бесцельные ночные шатания по городу и задротство на отцовском ноутбуке, пожертвованном мне для учёбы, никак этой самой учёбе (между прочим, отличной) не мешали. Вот только «реставратору архивных, библиотечных материалов и произведений графики» нечего оказалось делать по возвращении в родное захолустье. Остаться по месту учёбы моему мужеству не хватило стали – на поверку оно оказалось сделано из папье-маше.
Зябко ёжусь, выходя из автобуса: за двадцать минут езды жар печек успел меня размягчить. Зато дурные мысли и зародившуюся было сонливость снимает, точно Пёс слизнул с ладони угощение. Да, обязательно надо будет ему что-то купить. Может быть, стоит взять ещё какую-нибудь игрушку? Недавно он окончательно изничтожил мои домашние тапки.
Жду, когда светофор подмигнёт зелёным, и уверенно ступаю на блестящую от недавнего дождя зебру. Визг шин я слышу уже после того, как нос стального зверя мягко тычется мне в бочину. За чуть надтреснутым лобовым стеклом, вцепившись в руль, сидит какой-то пожилой хмырь. В его глазах под круглой оправой – животный ужас. Ни капли мольбы или извинений. Громко матерюсь, чтобы уж наверняка быть услышанным. После чего вздымаю средний палец и, со всего маха пнув по колесу, пересекаю оставшийся путь до противоположной стороны дороги.
Продолжая бормотать ругательства, я сворачиваю с хорошо освещённого участка к переулку. Сегодня Вселенная явно решила устроить персональный заговор, потому что рутинный выход на ночную смену превратился в полосу препятствий. Там, куда я так стремлюсь, должна быть аптечка, на которую теперь очень надеюсь: голень уже не горит, но всё ещё жжётся.
Навстречу мне, пьяно пошатываясь, идёт человек. Вот уж кто точно одет по погоде: с ног до головы он замотан в тряпьё, так что не видно даже глаз, только длинный крючковатый нос торчит наружу. Поравнявшись со мной, он ведёт этим своим носом, будто принюхиваясь, и хватает меня за локоть, впиваясь грязными ногтями.
– Наш-ш! – восторгается он с придыханием.
Меня обдаёт волной вони: перегар, пот и что-то ещё, сладкое и приторное. С отвращением вырываюсь из его хватки, отталкиваю в ответ на попытку приблизиться вновь.
– Наш. – Мужчина решительно кивает. Икнув, он неожиданно грациозно разворачивается на одних пятках и бредёт восвояси.
Я же шумно выдыхаю, пытаясь подавить злость, и иду в сторону гаражей. Вскоре различаю их тёмные силуэты. Фонарей там нет, но путь короток – смог бы преодолеть его и с завязанными глазами.
Злость, однако, не стихает, но теперь она не испепеляющая, а какая-то затравленная, почти жалкая. Честно, хочется кого-нибудь ударить – хотя бы исподтишка, как мелкая шавка. Но даже появись у меня сейчас оправданный с точки зрения закона и морали повод влезть в драку, я бы героически сражался только в своих фантазиях, уже потом лёжа в кровати. Никогда не умел драться. Возможно, единственной причиной, по которой меня не шпыняли в школе, стал тот факт, что я был тем, у кого всегда можно списать. Сейчас все эти ребята, наверное, учат своих детей мудростям жизни, а я – бреду между гаражей на подработку сторожем, пытаясь не наступать в лужи, которые едва заметны из-за дефицита света. Что ж, собаке – собачья жизнь.
С этими мыслями я не замечаю, сколько успел пройти. Гаражи, в потёмках не имеющие никакого цвета, сменяют друг друга. Хмурюсь, потому что по внутреннему таймеру, за годы откалиброванному, я уже давно должен был выйти на освещённый пустырь.
Стоит вынырнуть из мыслей в действительность, как я замечаю странное эхо, вторящее моим шагам по грязи. Замедляю движение, затем замираю вовсе. Замирает и эхо, успев выдать короткую, но частую дробь. Мой мозг, моментально переключившись на режим экстренного анализа, пытается подобрать подходящую ассоциацию и тут же находит: с таким же звуком Пёс стучит по полу своими когтями. Тело медленно покрывается мурашками, и я чувствую, как поднявшиеся волоски на руках упираются в ткань свитера под рукавами куртки.
Мне хочется обернуться, но я не решаюсь, да и мышцы шеи отказываются двигаться. Так что вместо этого я отрываю от земли ногу и делаю шаг, затем – ещё один и ещё. Обычно говорят, что нельзя бежать. Вот и я не бегу, только сжимаю в кармане связку ключей, выставив чуть вперёд, на мой взгляд, самый острый из них.
Говорят ещё, что нельзя бояться: вроде как страх можно учуять. Вот и я пытаюсь найти в архивах памяти что-то приятное, на чём можно сконцентрироваться, но перед глазами снова и снова встаёт мой Пёс. Тяжело дышащий после игры и свесивший длинный язык, с которого на пол капает слюна. Пёс, ступающий когтями по линолеуму.
Кем бы ни был мой невидимый преследователь, больше он не таится. Дробный перестук сопровождает меня без всякой спешки – нарочито лениво, будто с некоторой досадой от того, что был обнаружен так скоро. Я же истерично бегаю глазами в обе стороны, обострившимся зрением прочёсывая силуэты запертых гаражей. Набравшись решимости, наконец оборачиваюсь, пытаюсь сделать это как бы невзначай – вроде как будничное движение. Тут же разворачиваюсь обратно и продолжаю идти. За тот короткий миг, что мои глаза сканировали пространство позади, я не успел увидеть ровным счётом никого.
Ну, мало ли что может стучать? Район хоть и мал, но полон жизни. Я слышу приглушённый лай, шум машин и даже неразборчивые голоса, принесённые откуда-то ветром. Плюсом здесь, в окружении гаражей, особая акустика. Именно так.
И стук продолжается. Однако теперь я слышу сопровождающее его дыхание. Замечаю это, поскольку на несколько секунд сам перестаю дышать, чтобы удостовериться. Замираю, снова оборачиваюсь – на сей раз более уверенно. За спиной никого.
Вдруг на меня накатывает ужас такой силы, что руки будто прошивает разрядами молний – от кончиков пальцев до самых плеч. По грязи не стучат, а чавкают, ведь так? Звук идёт сверху, прямо с покрытых гудроном крыш гаражей.
Поднимаю голову. Не привыкни мои глаза к темноте и не будь органы чувств в целом выкручены на максимальный режим, я бы, может, и не заметил. Но сейчас я вижу чёрные силуэты, проступающие на фоне ночного неба. Их много, и я не могу сосчитать: и над левым, и на правым рядами гаражей они переминаются, водят своими длинными, слишком длинными мордами, упираются ими в изогнутые спины соседей, водят носами в воздухе, жадно втягивая воздух и выпуская облачка пара. Почему-то мне хочется сравнить их с марионетками, которыми правят за ниточки. Но вот они, эти ниточки, дрожат, чуть пригибаются, ловя звуки моего участившегося сердцебиения, и я понимаю, что это уши – ещё более несуразные и длинные, чем их морды.
– Да что с тобой такое? – вопрошают меня сплавленным из разных голосов, дребезжащим и клокочущим, свистящим, скулящим и попискивающим хором. – Заболел, что ли?
Я срываюсь с места и бегу. Кажется, верещу, зовя на помощь, потому что голосовые связки пронзает боль. Больше не думаю о лужах, в которые ноги окунаются почти по щиколотку, не думаю вообще ни о чём. В ушах шумит кровь и свистит воздух, стучат по пологим крышам когти, и мне мерещится, будто чужое тяжёлое дыхание обжигает шею.
– Сдурел?! – кричат мне. – Прости меня!
Я бегу и бегу, больше не чувствуя ног – они превратились в две налитые кровью палки. Гаражи не кончаются. Я могу поклясться, что уже раз десять пробегал тот, на двери которого явно детской рукой нарисован схематичный цветок. Наверное, жёлтый, потому что в сумерках он кажется мёртвенно-зелёным.
– Мужлан какой-то всратый. Заболел, что ли? Наш!
Слышу торжествующий лающий смех. Инстинктивно вжимаю голову в плечи, потому что жду, что в любую секунду они спрыгнут мне прямо на голову, задавят своими тушами и сомкнут свои длинные, длинные, длинные пасти вокруг шеи, ломая позвонки. Думаю об этом и в ту же секунду слышу пощёлкивание, с каким смыкаются-размыкаются челюсти, полные острых, как опасная бритва, зубов.
Я бегу, снова и снова минуя один и тот же гараж с цветком. Бегут и ожившие кошмары, не торопясь прыгать за своей беззащитной добычей, уже даже не сжимающей связку ключей.
– Наш-наш-наш-наш! – вновь и вновь слышу я. – Собаке – собачья жизнь! Посмертная! – Слова обрываются воем: заунывным, как похоронная песнь.
Когда силы покидают меня окончательно, я всем телом приваливаюсь к ближайшему гаражу. Во всю глотку хохочу, запрокидывая голову к небу. От вида желтушной луны хочется завыть в унисон этим тварям. И я уже начинаю, но через секунду мой голос срывается на визг. Почему-то только сейчас я замечаю, что вместо полумесяца на небе сияет яркий диск полной луны. Кажется, она поняла, что я наконец обратил внимание, потому что тут же, точно в насмешку, от неё отплывает ещё одна такая же, они множатся ещё на две, и ещё, и теперь ночное небо похоже на морду гигантского паука. Созвездия выстраиваются в ряды, образуя сетку. Чёрное полотно ощетинивается, вниз тянется шерсть – длинная и жёсткая, она царапает крыши гаражей.
Вместе со всем этим и растёкшимся по телу влажным жаром ко мне приходит осознание. И всё, о чём я думаю в этот момент: мой Пёс, оставшийся в квартире. И я очень надеюсь, что соседи, которые сбегутся на его вой, найдут кого-то, кто сможет о нём позаботиться.