Глава 1
Поезд был не средством передвижения, а отдельной вселенной, запертой в стальных ребрах и выкрашенной в цвет ржавой крови. Не мчась — он влачился, скрипя каждым суставом, стонав на просевших рессорах. Казалось, он не ехал по рельсам, а продирался сквозь густую, непроглядную тьму, которая обволакивала мир за пределами его шатких стен. Внутри одного из пустых вагонов товарняка, в царстве пустоты, резонирующей от гула колес, трое мужчин пытались отгородиться от этой всепоглощающей ночи.
Влад сидел, прислонившись к холодной металлической стене, чувствуя, как каждый позвонок отдельно отпечатывается на его изможденном теле. Усталость была не столь физической, а где-то в глубине, вычерпывающей что-то из самого дна души, как черпаком из колодца с затхлой водой. Он смотрел на свои руки, освещенные тусклым, мерцающим светом керосиновой лампы, подвешенной на крюке. Тени от пальцев плясали на полу, длинные и корявые, будто не его собственные, а чьи-то чужие, приклеившиеся к нему в этой поездке. Напротив, развалясь на свернутой в несколько раз брезентовой ткани, лежал его друг и сослуживец, Семён, все звали его просто Сёма. Коренастый, с лицом, которое даже в покое сохраняло выражение легкого, добродушного недоумения, будто мир для него был слишком сложной головоломкой. Он щелкал затвором своей зажигалки — щелк-щелк, щелк-щелк — монотонный звук, вбивающийся в ритм поезда. Его пальцы были толстыми, с обкусанными ногтями, вечно в мелких царапинах и ссадинах.
Между ними, на единственном ящике, который служил и столом, и табуретом, восседал офицер Миронов. Он был иного замеса, нежели они с Сёмой. Невысокий, сухопарый, но каждая его жила, каждый мускул будто были стянуты стальными канатами. Лицо узкое, с острым подбородком и пронзительными серыми глазами, которые даже в полумраке казались невероятно светлыми, почти выцветшими, как два кусочка льда, вставленные в старую кожу. Он курил трубку с длинным чубуком, и дым, тяжелый, сладковато-горький, вился в воздухе призрачными змеями, смешиваясь с запахом ржавчины, мазута и человеческого пота.
— ...Вот и говорю я ему, — голос Миронова был негромким, но он резал гул поезда, как хорошо отточенный нож. — Не лезь, мол, туда, куда тебя не просят. Особенно ночью. Особенно здесь. Лес, он живой. Не в смысле деревьев, нет. Он все помнит. Каждая пядь земли тут помнит. И кровь помнит, и страх помнит. Он говорил уже больше часа. Травил байки. Не простые солдатские страшилки про женщин в белом или черных офицеров, а что-то иное. Словно он не выдумывал, а доставал из потаенных карманов памяти обрывки чужих, давно истлевших кошмаров. Рассказывал о деревнях, где тени двигались не в такт с людьми. О реке, в водах которой тонули только грешники, и вода была густой, как кисель. О старом полустанке, где поезда останавливались только затем, чтобы забрать «особый» груз — груз, который никто не грузил и не выгружал, но после стоянки состав был тяжелее и всегда добавлялся один вагон. Влад слушал, отстраненно. Он не верил в эту мистику. Война, через которую они прошли, была ужасом вполне материальным, из плоти, свинца и грязи. Этот ужас был проще, честнее. От взрыва не спрячешься за молитвой, а штык не остановишь крестным знамением. Но в тихий, монотонный голос Миронова, в эти леденящие подробности, закрадывалось что-то... липкое. Как паутина на лице в темном подвале.
Сёма хмыкнул, щелкнул зажигалкой.
— Страшно, товарищ лейтинант. Прям как в кино. Только вот я в лесах этих вырос. И никаких голосов, кроме волчьих, не слыхал. Да и те — от голода.
Миронов не улыбнулся. Он вынул трубку изо рта, внимательно посмотрел на тлеющий табак.
— Волчий голос от голода, Семен. А от чего голос у того, что голодает вечно? Что не может ни наесться, ни уснуть, ни умереть? Оно просто есть. И ждет. Иногда столетиями. Пока не откроешь дверь. Пока не позовешь. Иногда для этого хватает просто... мысли. Страха. Он, знаешь ли, как свежий хлеб для него. Ароматный. Влад почувствовал, как по спине пробежал холодные иглистые мурашки. Он сердито стер его движением плеча. «Чушь, — подумал он. — Усталость. Темнота. Этот проклятый скрип». Скрип был повсюду. Он исходил не из одной точки, а рождался в самом теле вагона. То тонкий, похожий на стон захворавшего ребенка, то низкий, скрежещущий, будто две махины из тупой стали медленно перемалывают друг друга. Воздух в вагоне был густой и спертый. Из щелей в полу и стенах или еще откуда, тянуло ледяным, пахнущим снегом и мазутом ветром, внутри висела своя атмосфера. Товарняк был пуст, но пустым он не казался. В углах, куда не доставал прыгающий свет лампы, клубилась тьма такой плотности, что в ней можно было утонуть. Тени от ящика, от их тел, от выступающих заклепок на стенах, жили своей жизнью — они пульсировали, растягивались и сжимались в такт покачиванию состава, будто легкие этого стального чудовища. Влад закрыл глаза. За веками тут же всплыли образы, от которых он пытался бежать: искаженные лица, руины, гул снарядов. Он открыл их, предпочтя смотреть на реальный, хоть и убогий мир вагона. Лампа качнулась, и тень офицера на стене вдруг вытянулась до невозможности, голова ее коснулась потолка, превратившись в нечто бесформенное и угрожающее. Потом все вернулось на круги своя.
— А знаете, почему именно грузовые поезда? — снова заговорил Миронов, не глядя на них, уставившись куда-то в пространство над лампой. — Пассажирский — он как праздничный пирог. Много начинки, суеты, голосов. Защищает. А товарняк... Он голый. Пустой. Как кость, обглоданная дочиста. Или как гроб. В нем только то, что везешь с собой. И то, что прицепилось. Они любят такие места. Пустоты. Тишину между звуками. Паузу между вдохом и выдохом.
В этот момент поезд вздрогнул.
Это был не обычный стук колес на стыке рельс. Это был глубокий, внутренний конвульсивный толчок, напоминая огромное животное, что споткнулось в кромешной тьме. Раздался ужасающий, рвущий уши скрежет металла о металл, лязг, грохот, от которого Влад инстинктивно вжал голову в плечи, а Сёма выругался. Лампа закачалась бешено, бросая по стенам сломанные, неистовые тени. Свет погас, погрузив все в абсолютную, густую, как деготь, темноту. Влад замер, услышав в тишине, наступившей после скрежета, только прерывистое дыхание Сёмы и ровное, не изменившееся дыхание офицера. Поезд с тягучим, жалобным шипением и последними судорожными подергиваниями замер. Тишина, нахлынувшая вслед, была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, плотная, тяжелая. Исчез гул, исчез стук, исчез даже навязчивый скрип. Остался только вой ветра снаружи, теперь звучавший громче, настойчивее, и тонкий, едва уловимый звон в ушах. Офицер встал, подошел к лампе и зажег её.
— Вот черт, — прошептал Сёма, поднимаясь. — Сломались, что ли?
Миронов медленно, с невозмутимостью, выбил трубку о край ящика. Пепел упал на грязный пол белесой, мертвой бабочкой.
— Похоже на то.
Влад подошел к огромным раздвижным дверям вагона, которые были сдвинуты на треть, оставляя открытым прямоугольник в мир. Он выглянул наружу. Там была тьма. Не городская, не деревенская — первобытная, бескрайняя. Снег, падавший крупными, тяжелыми хлопьями, казался единственным веществом во вселенной. Он поглощал свет их лампы, не отражая его, а вбирая в себя, как черная дыра. Ни огоньков, ни признаков жилья, ни силуэтов деревьев. Только белая, беззвучная метель в черном котле ночи. Холод, пронизывающий до костей, сразу вполз в вагон, обняв Влада ледяными лапами.
— Где-то на перегоне, — сказал он, отшатнувшись от этого ледяного дыхания пустоты. — Ничего не видно. Снизу, со стороны локомотива, донеслись приглушенные крики, звон инструментов. Механики уже полезли чинить. Сёма вздохнул, сел обратно на брезент.
— Ну, значит, ждем. Час, два... Ночь на дворе, работать неудобно. Могли бы и до утра застрять.
Миронов вдруг поднял голову. Его ледяные глаза сузились. Он не смотрел на них, не смотрел на дверь. Он смотрел вглубь вагона, в тот самый дальний угол, где тьма была особенно густой.
— Интересно, — произнес он так тихо, что слова едва долетели до Владислава. — А они проверяют все вагоны? Или только локомотив?
— Какие «они»? — спросил Влад, но офицер его не услышал.
— Что вы сказали, товарищ лейтенант? — переспросил Сёма.
— Ничего, — Миронов махну рукой, но его поза оставалась напряженной, словно он прислушивался к чему-то, что не доступно остальным. — Старая примета. Когда поезд ломается в глухом месте ночью, надо слушать. Не за дверью. А внутри. Потому что то, что ехало с тобой, может решить, что прибыло. Сёма засмеялся, но смех его прозвучал фальшиво, сорвался в конце на нервную нотку.
— Да перестаньте вы! И так тошно.
Время стало тянуться иначе. Каждая минута растягивалась в резиновую ленту, наполненную тишиной, прерываемой лишь далекими, приглушенными метелью звуками ремонта и их собственным дыханием. Влад пытался читать, но буквы в потрепанной книжке прыгали перед глазами. Сёма продолжал щелкать зажигалкой, но теперь этот звук раздражал, бил по нервам. Миронов сидел неподвижно, как истукан, его лицо превратилось в каменную маску, из которой смотрели лишь два светящихся глаза. И Влад начал слышать. Сначала он думал, что это игра воображения. Что-то вроде звона в ушах от резкой тишины. Но нет. Это был звук. Очень тихий, очень далекий. Не снаружи. Изнутри. Из глубин состава. Словно что-то тяжелое и мягкое перетаскивали по полу в соседнем вагоне. Шарканье. Потом — тихий скрип, будто отворялась дверь, которую не открывали сто лет. Звуки были на грани слышимого, они возникали и растворялись в вой ветра, заставляя Влада напрягаться, ловить их, сомневаться.
— Вы... слышите? — не выдержал он наконец.
Сёма насторожился.
— Что?
— Там... кто-то есть. В других вагонах.
— Механики, — отмахнулся Сёма, но сам прислушался.
— Механики чинят паровоз, Семен, — без интонации произнес Миронов. — Они не ходят по вагонам. Не за чем.
Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Она была настороженной, заряженной. Все трое сидели, затаив дыхание, превратившись в слух. И тогда звук повторился. Теперь ближе. И яснее. Это было не шарканье. Это было волочение. Словно что-то большое, неповоротливое, завернутое во что-то грубое, тянули по рифленому металлическому полу следующего вагона. Ш-ш-ш-ш-ш... Пауза. Еще один скрип — уже ближе, будто открыли перегородку между вагонами. Ш-ш-ш-ш-ш...
Сёма вскочил. Лицо его побелело даже в желтом свете лампы.
— Это что, еще кто-то с нами ехал? Кондуктор? Охранник?
— В товарняке? — усмехнулся Миронов, но в его усмешке не было веселья. — Нет, Семен. Никого не было. Только мы трое в этом вагоне. Остальные — пустые. Я проверял перед отправкой.
Ш-ш-ш-ш-ш...
Звук был уже у самой перегородки их вагона. Той самой, в которой была дверь, ведущая в соседний вагон. Дверь, которую они сами заперли на тяжелый железный засов с той стороны, когда залезали внутрь. Влад почувствовал, как холодный пот струйкой скатился по позвоночнику. Его сердце заколотилось где-то в горле, громко, неровно. Он смотрел на эту дверь — обычную, грубую, деревянную, укрепленную стальной лентой. За ней было тихо. Потом раздался тихий, но отчетливый стук. Не громкий, не злой. Просто стук. Один раз. Как будто кто-то вежливо просил впустить. Никто не пошевелился. Дыхание Сёмы стало хриплым, свистящим. Миронов медленно, очень медленно поднял руку и жестом велел молчать.
Стук повторился. Увереннее. Два раза. Тук-тук.
Потом что-то начало скрестись по дереву. Не ногтями — нет. Словно сухой веткой, или костью, или чем-то твердым и тонким. Скрипящий, неровный звук.
— Эй! — крикнул Сёма, и голос его сорвался на крик — Кто там?!
Скребение прекратилось.
И тогда за дверью засмеялись.
Это был не человеческий смех. В нем не было веселья. Это был звук сухого гороха, сыплющегося на жесть, смешанный с бульканьем воды в засорившейся раковине. Он был тихим, прерывистым и невыразимо чуждым. Влад отшатнулся, спина его с глухим стуком ударилась о стену вагона. Лампа закачалась сильнее, и тени заплясали дикий, безумный танец. Дверь казалась теперь не преградой, а тонкой оболочкой, скрывающей нечто, что вот-вот прорвется в их хрупкий мирок света и относительной безопасности. Миронов встал. Его движения были плавными, но быстрыми. Он подошел к своему вещмешку, лежавшей в углу, и вытащил оттуда наган. Металл холодно блеснул в свете лампы.
— Не открывайте, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не байкарская таинственность, а четкая, железная команда. — И не отвечайте.
— Что это?! — прошептал Сёма, его глаза были круглыми от ужаса. — Крысы? Или... или кто?
— То, что ехало с нами, — ответил офицер, не отрывая взгляда от двери. — Я говорил. Голод. Он проснулся от остановки. От тишины. От нашего страха. Он почуял скорую трапезу.
Смех за дверью стих. Воцарилась тишина, еще более страшная, чем те звуки. Она была напряженной, живой, выжидающей. Влад чувствовал, как воздух в вагоне стал тяжелее, гуще. Запах ржавчины и мазута сменился чем-то другим — сладковатым, гнилостным, как запах старого цветочного букета, забытого в вазе с затхлой водой. Еще в нем угадывалась нота озона, как после близкого удара молнии. И тут раздался новый звук. Пение. Тоненький, высокий, невероятно чистый голос, похожий на голос ребенка или женщины, завел мелодию без слов. Напев был странным, чужим, было в нём нечто нечеловеческое. Он лился за дверью, заполняя собой все пространство, обтекая их, проникая под кожу. В этом пении была неземная красота и такая же неземная тоска, что-то бесконечно далекое и потерянное. Влад, завороженный, на секунду забыл о страхе. Его рука сама потянулась к засову на их входной двери, той, что вела наружу. Он хотел убежать от этого голоса, потому что чем дольше он его слушал, тем сильнее чувствовал, как что-то внутри него откликается, тянется навстречу этой тоске, готовое расплавиться, раствориться в ней...
— НЕТ!
Резкий, как выстрел, окрик Миронова врезался в гипнотическую ткань песни. Офицер шагнул к Владиславу и грубо отдернул его руку от засова. Влад очнулся, как от пощечины. Его пальцы дрожали.
— Не слушай, — прошипел Миронов, его лицо было всего в сантиметре. Ледяные глаза горели внутренним огнем. — Это ловушка. Оно зовет. Никогда не отзывайся на зов из темноты. Никогда. Пение оборвалось на высокой ноте, словно нить перерезали ножницами. И дверь в перегородке дрогнула. Не от удара. Она просто вздрогнула, как живая. Дерево прогнулось вовнутрь на секунду, будто на него надавили огромной невидимой ладонью, а потом с щелчком вернулось на место. Зазоры между досками потемнели, из них сочилась тьма — не отсутствие света, а некая субстанция, густая и вязкая. Лампа вновь погасла.
Абсолютная, беспросветная темнота обрушилась на них, физически ощутимая, как мокрая шерстяная простыня. Влад замер, оглушенный тишиной, которая теперь была полной. Не слышно было ни ветра, ни дыхания. Он был один в черной, тесной коробке, набитой ужасом.
— Товарищ...Лейтенант? — попытался позвать он, но голос был лишь движением губ без звука. Его горло сжалось.
Он потянулся перед собой, нащупывая стену, товарищей. Его пальцы встретили только холодный металл. Он сделал шаг, потом другой. Вагон, который был всего двадцать шагов в длину, казался теперь бесконечным лабиринтом. Он шел, и стены будто раздвигались, уходя в черноту. Шарканье его собственных сапог по полу отдавалось эхом, многократным, насмешливым, будто кто-то шел за ним, повторяя каждый его шаг. Потом он услышал плач. Тихий, жалобный, детский плач где-то слева. Он знал, что это ловушка. Он знал! Но сердце его сжалось от древнего, животного инстинкта. Он повернул голову на звук. И увидел. В темноте, в нескольких метрах, светилось слабое, зеленоватое пятно. Оно пульсировало, как светлячок. В его мерцающем свете Влад увидел фигуру. Маленькую, сгорбленную. Ребенка. Он сидел на корточках, спиной к Владу, и его плечики вздрагивали от рыданий.
— Мама... — прошептал детский голосок, разрывающий душу. — Мама, где ты? Темно... я боюсь...
Что-то в этом голосе, в этой беспомощности, пробило все защитные барьеры. Это был не голос чудовища. Это был голос потерянного, напуганного ребенка. Его ребенка? Нет, своего он не имел... Но образ встал перед глазами: мальчик, такой же маленький и беззащитный, как этот. Влад сделал шаг вперед.
— Эй, — хрипло сказал он. — Не плачь. Я здесь.
Фигурка перестала плакать. Она медленно, очень медленно начала поворачиваться. Влад замер, предвкушая ужас, ожидая увидеть пустые глазницы или звериную пасть. Но когда лицо полностью развернулось к нему в зеленоватом свете, он увидел... ничего. Просто бледный, размытый овал, на котором не было ни глаз, ни носа, ни рта. Гладкую, как яйцо, маску из человеческой кожи. И из этого ничего снова полилась та самая прекрасная, тоскливая песня. Влад закричал. Он закричал так, как не кричал никогда, даже под бомбежкой. Крик вырвался из самой глубины его существа, разорвав гипнотическое оцепенение. Он отпрянул, споткнулся о что-то мягкое и упал на пол. Рядом что-то упало с грохотом. Посыпались искры. И с треском вспыхнул огонь. Это была та самая керосиновая лампа, которую кто-то, вероятно, Сёма, в темноте опрокинул, и пролившийся керосин загорелся. Огонь был яростный. Он выхватил из тьмы часть вагона: разбросанный брезент, ящик, искаженное ужасом лицо Сёмы, прижавшегося к стене, и фигуру Миронова, стоящего в центре, с наганом в вытянутой руке. Призрачный ребенок исчез. Но дверь в перегородку была теперь открыта. Настежь. За ней зияла чернота, еще более плотная, чем в их вагоне. И из этой черноты выполз запах — теперь явный, невыносимый. Запах разложения, смешанный с запахом влажной земли и старой, заплесневелой бумаги. Из черного прямоугольника что-то показалось. Это не было телом в привычном смысле. Это было нагромождением теней, сгустком тьмы, принявшим зыбкую, нестабильную форму. Оно перетекало, как черная ртуть, то вытягиваясь в высокий, тощий столб, то расплываясь по полу бесформенной лужей. В центре этой массы иногда вспыхивали и гасли огоньки, похожие на отражение звезд в грязной луже — холодные, безжизненные. Оно не имело глаз, но Влад чувствовал на себе его ВЗГЛЯД. Взгляд голода. Взгляд вечной, ненасытной пустоты, которая хочет наполниться светом, теплом, жизнью, страхом — всем, что есть у живых.
Миронов выстрелил.
Оглушительная громада выстрела в замкнутом пространстве оглушила Влада. Яркая вспышка осветила вагон на миг, выхватив жуткую картину: теневая масса даже не дрогнула. Пуля прошла сквозь нее, оставив лишь быстро зарастающую дымную дорожку, и с звоном ударилась о дальнюю стену. Сущность поползла вперед. Медленно, неотвратимо, как ледник. Там, где она касалась пола, металл темнел, покрывался инеем и тонкой паутиной трещин. Сёма, увидев это, издал нечеловеческий вопль и бросился к открытой двери наружу. Он выпрыгнул в метель, в ночь, в белый мрак. Его крик тут же был поглошен ветром и оборвался. Влад хотел последовать за ним, но ноги не слушались. Он был пригвожден к месту этим леденящим взглядом. Сущность была уже в метре от него. Из ее колышущейся массы протянулось нечто, похожее на щупальце, но сотканное из сгустившейся тени и холода. Оно потянулось к его лицу.
И тогда Миронов бросил в их сторону горящую лампу.
Стекло разбилось о пол перед самым Владом, и керосин вспыхнул ярким, почти белым пламенем, образовав небольшую, но яростную стену огня между ним и теневым существом. Сущность отпрянула. Огонь, казалось, причинял ей боль. Она зашипела, звуком, похожим на шипение раскаленного металла, опущенного в воду, и отступила на шаг, ее формы заколебались нестабильнее.
— Беги! — проревел Миронов, хватая Влада за шинель и оттаскивая его к выходу. — В лес! Не оглядывайся!
Они вывалились из вагона в ледяной ад метели. Снег бил в лицо колючими иглами, ветер выл, пытаясь сбить с ног. Темнота была кромешной. Влад, спотыкаясь, побежал куда глаза глядят, от того места, где стоял их вагон, от этого черного прямоугольника двери, из которого теперь выползала и стекала на снег черная, как деготь, тень. Она не гналась за ними быстро. Она расползалась по снегу медленно, но неумолимо, черная краска на белом листе, отравляя все, к чему прикасалась. Снег под ней темнел и таял, обнажая мертвую, почерневшую землю. Влад бежал, пока в легких не стало гореть огнем, а ноги не одеревенели от холода и усталости. Он бежал, не видя пути, падая в сугробы, поднимаясь и снова бежал. Он не знал, где Миронов. Не знал, что с Сёмой. Он знал только, что должен бежать от этого голода, от этой пустоты, которая хотела его на ужин. Наконец, силы оставили его. Он рухнул у ствола огромной, полузанесенной снегом ели, судорожно глотая ледяной воздух. Сердце колотилось, стуча в висках. Он обернулся. Состава не было видно. Его скрыла метель и лес. Только где-то далеко, сквозь вой ветра, ему почудился протяжный, тоскливый гудок паровоза. Потом еще один. И потом — скрежет, лязг и нарастающий гул колес. Поезд тронулся.
Он уехал.
Без них.
Влад сидел под елкой, весь промокший, замерзший, трясущийся от холода и ужаса. Рассвета не было видно. Только бесконечная ночь и бесконечный снег. И тишина. Та самая тишина, в которой, как сказал Миронов, живут голоса. И он боялся, что теперь он будет слышать их всегда. Где-то в метели, очень близко, засмеялся ребенок. Сухо, как горох по жести. В какой-то момент, он просто отключился.
Глава 2
Сознание вернулось к Владу не вспышкой, а медленной, мучительной волной. Сначала он ощутил холод — не внешний, а внутренний, будто кости его насквозь пропитали ледяной водой. Потом пришло чувство тяжести, словно его тело заковали в свинцовые доспехи. И только потом — боль. Тупая, разлитая по всему телу боль, сотканная из вывихнутых мышц, обмороженной кожи и сжатого в тиски страхом сердца. Он лежал на чем-то жестком и неровном. Сквозь сомкнутые ресницы проползал тусклый, рыжий свет. Воздух пахнет дымом, смолой, влажным деревом и чем-то затхлым, сладковатым — как в заброшенном погребе. Он услышал треск. Низкий, насыщенный треск горящих поленьев. Это был самый человеческий, самый земной звук за последние бесконечные часы, и он заставил Влада открыть глаза. Над ним низко нависали почерневшие от времени и копоти балки. В углу плелась паутина, густая, как фата, и в ее центре, освещенная отблесками пламени, сидел огромный мохнатый паук, неподвижный, как часовой. Влад медленно повернул голову, и кости в шее хрустнули, словно перетертый гравий. Он был в небольшой бревенчатой избе. Окна, заклеенные чем-то темным (мешковиной, понял он позже), пропускали лишь тонкие полоски бледного света. Основное освещение исходило от камина — низкой, черной от сажи арки в стене, где плясали языки пламени, отбрасывая на стены гигантские, нестабильные тени.
Напротив, прислонившись к стене, сидел Миронов. Он не спал. Его глаза, отражавшие огонь, горели двумя крошечными угольками в глубоких темных впадинах. Лицо офицера было серым, землистым, кожа плотно обтянула скулы, сделав черепную структуру пугающе явной. Он чистил наган. Металлический скрежет шомпола о канал ствола был ритмичным, почти механическим.
— Очнулся, — произнес Миронов, не меняя интонации. Голос его был хриплым, лишенным всех прежних полутонов и загадочности. Теперь это был просто голос усталого, но собранного человека.
Влад попытался сесть. Тело взбунтовалось, пронзительная боль пронзила ребра. Он застонал.
— Тише, — послышался другой голос, слева. Сёма сидел на табуретке у стола, грубо сколоченного из неструганых досок. Он что-то разбирал и чистил. В свете огня Влад разглядел детали: это было охотничье ружье, старое, системы «переломка», с потускневшим вороненым стволом и прикладом, на котором темнели пятна, похожие на запекшуюся кровь. Рядом на столе лежал топор. Не маленький походный топорик, а здоровый, тяжелый, с длинным топорищем и широким лезвием, на котором местами тоже виднелась ржавчина.
— Где мы? — выдавил наконец Влад. Его горго пересохло, слова вышли шепотом, ободранным о лезвие бритвы.
— Хижина лесника, — ответил Миронов, не отрываясь от чистки. — Нашли по следу. Сёма почти все время тебя тащил на себе. Ты отключился основательно. Влад осмотрелся. Изба была крошечной, одна комната, служившая всем. Камин, две подбитых лавки, на одной из которых он лежал, стол, пара табуреток, полки с пустыми банками и жестянками. В углу стояла бочка с водой, накрытая крышкой. Воздух был холодным, кроме зоны прямо у огня. Сквозь щели в стенах и окнах задувал ледяной ветер, заставляя пламя дрожать и тени на стенах сходить с ума. Это было убежище. Временное, хлипкая, но все же убежище.
— Что… что это было? В поезде? — спросил Влад, и сам испугался ответа.
Миронов наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было ничего — ни страха, ни триумфа «я же говорил». Была только усталая, каменная ясность.
— Полуночница. Иногда просыпается. Война… война открыла много дверей. И не все из них — в человеческий мир.
Сёма фыркнул, но звук получился нервным, сдавленным.
— Да бросьте, товарищ лейтенант. Галлюцинации это все! От усталости, от страха. Отравление угарным газом в том вагоне, может. Никаких чертей нет!
— Толпой с ума не сходят — тихо сказал Миронов. — Да и звуки от которых ты выбежал на улицу, тоже галлюцинация?
Сёма замолчал, только его пальцы, протиравшие ствол ружья, стали двигаться быстрее, почти яростно. Он избегал смотреть на дверь — тяжелую, дубовую, подпертую изнутри толстым брусом. Влад вспомнил все. Детский плач. Лицо без лица. Черную, пожирающую холодом субстанцию. Ужас, чистый и первобытный, снова схватил его за горло. Он затрясся, зубы выстукивали дробную чечетку.
— Оно… оно уехало? С поездом?
— Уехало, — кивнул Миронов. — Но голод, который оно разбудило… Он может остаться. В месте. В воздухе. В нас. — Он отложил наган, взял со стола топор, взвесил его в руке. Лезвие блеснуло огненным отсветом. — Мы нашли это здесь. Хозяина нет. Долго нет. Но оружие есть. Значит, была нужда. Он говорил спокойно, но каждое его слово вбивало гвоздь в крышку гроба их иллюзий о спасении. Эта избушка в глухом лесу, затерянная в метели, была не концом кошмара, а лишь новой его стадией. Антрактом перед последним актом.
— Что нам делать? — прошептал Влад.
— Ждать утра, — сказал Миронов. — Держаться. А потом… попытаться дойти. До каких-нибудь людей. До границы. Куда угодно.
Он подошел к одному из окон, осторожно отогнул угол мешковины. Влад увидел, как его плечи напряглись.
— Сёма. Погаси огонь.
— Что? Да мы замерзнем!
— Погаси! — голос офицера стал громче.
Сёма, бормоча проклятия, залил котелок водой из бочки и выплеснул ее в камин. Шипение и клубы пара заполнили избу. Свет погас, погрузив их в кромешную тьму, которая через несколько секунд стала чуть менее абсолютной — сквозь щели и заклейки окон пробивался бледный, мертвенный свет луны, отраженный от бесконечного снега. Миронов стоял у окна, затаив дыхание. Влад, превозмогая боль, подполз к другому окну. Его сердце бешено колотилось. Он прильнул глазом к узкой щели между мешковиной и косяком. Сначала он увидел только белую пелену. Снегопад стихал, превращаясь в редкую, крупную крупу. Лес стоял черной, непроницаемой стеной в двадцати метрах от избы. Луна, полная и холодная, как осколок льда, висела в разрывах облаков, заливая поляну перед хижиной молочно-свинцовым светом. Все было недвижно, замерзло в ледяном безмолвии.
Потом он их увидел.
Сначала это были просто тени среди деревьев. Более густые, более правильные, чем стволы. Они стояли неподвижно, выстроившись в линию на опушке. Человеческие фигуры. Но силуэты были неправильными, угловатыми.
— Боже… — вырвалось у Сёмы, который тоже смотрел в свою щель.
Фигур было много. Десять. Пятнадцать. Может, больше. Они не двигались. Они просто стояли и смотрели на хижину. Влад почувствовал, как ледяная струя страха течет по его позвоночнику. Это были не волки. Не местные жители. Это была организованная группа. И их молчаливое, неподвижное ожидание было страшнее любой атаки. Один из силуэтов отделился от леса и сделал несколько шагов вперед, на лунную поляну. Свет упал на него, и Влад сдержал стон. На нем была форма. Истерзанная, покрытая грязью и льдом, но узнаваемая. Форма вермахта. Каска с характерным знаком сидела криво на голове. Но лицо… лица не было видно. Оно было скрыто глубокой тенью, отбрасываемой козырьком. Однако Владу показалось, что там, где должно быть лицо, был лишь бледный, мутный овал. Фигура держала в руках что-то длинное — винтовку. Она подняла руку в странном, неестественном жесте — не для прицела, а будто что-то обнюхивая, воздух. Потом медленно, очень медленно, повернула голову в сторону их окна.
— Нацисты? Здесь? — прошептал Сёма, и в его голосе смешались недоверие и животный ужас. — Но фронт был… он далеко!
— Это не нацисты, — проговорил Миронов. Его голос в темноте звучал ледяным и бесконечно усталым. — Это то, что от них осталось. То, что не хочет уходить. Война оставляет не только воронки, Семён. Она оставляет шрамы на самой земле. И иногда… шрамы начинают гноиться. И гной этот обретает форму. Фигура на поляне опустила руку. И издала звук. Это не был крик. Это был низкий, хриплый выдох, полный влажных обертонов, будто из груди, набитой мокрой землей и ржавыми гвоздями. Звук был едва слышен через стены, но он проник внутрь, заполнив тишину избы своей мерзкой вибрацией. В ответ с опушки леса раздались другие такие же звуки. Хор из глоток, в которых не осталось ничего человеческого. Хор голода, но другого. Не того, как в поезде, а очень земного, плотского, голода смерти, который не хочет отпускать свою добычу. Первая фигура медленно, с механической, разболтанной грацией, направилась к избе. Она не бежала. Она шла. Ее ноги с трудом вытаскивались из глубокого снега, оставляя за собой черные, расползающиеся следы. За ней, с того же места неторопливым, ужасающим упорством, двинулись остальные.
— Готовься, — сказал Миронов. Он отошел от окна, поднял топор. В темноте его глаза все еще светились тем же угольным отблеском. — Они не остановятся. Они будут ломиться, пока не сломают дверь или сами не сломаются. Береги патроны. У ружья, наверное, два. У меня — пять. Всего семь выстрелов. Потом — штыки и дух. Или что от него осталось.
Сёма, дрожащими руками, вложил два длинных, тусклых патрона в ружье, щелкнул затвором. Звук был громким, почти кощунственным в тишине. Влад огляделся. У него не было оружия. Боль все еще сковала его тело. Он чувствовал себя беспомощным, парализованным куском мяса.
— Мне… мне что делать? — Его голос сорвался.
Миронов кивнул на камин.
— Угольный совок. Кочерга. Бей по ногам, по суставам. Не давай подняться. Или подбирай оружие, если у кого-то выбьем. Может там есть патроны или хотя бы штыки. Первый удар в дверь прозвучал не как стук, а как глухой, тяжелый удар бревна. Вся изба содрогнулась, с потолка посыпалась труха и пыль. Дубовая дверь держала, но брус, подпиравший ее, прогнулся, издав тревожный скрип. Удар. Еще удар. Монотонный, ритмичный грохот, словно гигантский метроном отсчитывал последние секунды их жизни. Влад схватил железную кочергу. Она была холодной и тяжелой. Его ладони, вспотевшие от страха, скользили по рукояти. Он посмотрел в щель. Первая фигура — тот, кто шел впереди, — методично, с тупой силой, била плечом в дверь. В свете луны Влад теперь разглядел детали. Форма была не просто грязной — она была прогнившей, местами прилипшей к тому, что было. Кожа на руках, мелькавшая из-под рукавов, была синевато-белой, покрытой инеем и странными, темными, похожими на плесень пятнами. Движения были резкими, лишенными плавности, будто кто-то дергал марионетку за нитки, которые вот-вот порвутся. За ним стояли другие. Они ждали своей очереди, выстроившись в некое подобие шеренги. Их лица, обращенные к избе, были скрыты тенями, но Владу казалось, что он видит блеск — не глаз, а чего-то влажного и тусклого в глазных впадинах. Удар. Брус треснул посередине. Дверь прогнулась внутрь на толщину пальца.
— Сёма! Окно справа! — крикнул Миронов.
К стеклу в правом окне, снаружи, прилипло лицо.
Нет, не лицо. Маска из плоти, цвета глины и воска. Один глаз отсутствовал, на его месте зияла темная, забитая грязью впадина. Второй глаз был открыт, но зрачок в нем был мутным, размытым, как у мертвой рыбы. Губы, посиневшие и растрескавшиеся, были оттянуты назад в беззвучном оскале, обнажая почерневшие десны и несколько желтых, сломанных зубов. Оно тыкалось лбом в стекло, оставляя жирный, мутный след. Потом отошло, и Влад увидел, как эта фигура, тоже в обрывках немецкой формы, подняла приклад автомата.
— Ложись!
Выстрел разбил тишину и стекло. Осколки с звоном посыпались внутрь, на пол. Холодный воздух и снежная крупа ворвались в избу. В оконном проеме, цепляясь обломками рамы за шинель, полезла внутрь фигура. Движения ее были неловкими, судорожными, но полными нечеловеческой силы. От нее шел запах — тот самый, сладковато-гнилостный, что был в вагоне, но теперь с примесью пороха, разложения и старой крови. Сёма, не целясь, выстрелил из ружья почти в упор. Грохот в замкнутом пространстве оглушил. Заряд дроби ударил фигуру в грудь, отбросив ее назад, в оконный проем. Раздался сухой, щелкающий звук, будто ломались сухие палки. Существо рухнуло на подоконник, замерло, потом снова начало шевелиться, пытаясь подняться. Из огромной рваной раны на груди не хлынула кровь. Оттуда выпало что-то темное, сыпучее, словно труха, и показались белесые ребра.
— Голову! — рявкнул Миронов. — Или в ноги!
Он сам подскочил к окну и со всего размаха всадил лезвие топора в шею существа. Удар был точным, тяжелым. Топор с глухим чавкающим звуком вошел глубоко, почти до рукоятки. Фигура дернулась в последней, резкой конвульсии и обвисла, наконец обретая подобие окончательного покоя. Но из раны не хлынула кровь — лишь сочилась густая, черная, как нефть, жидкость, которая тут же начала застывать на морозе. Но дверь в этот момент не выдержала. С грохотом, похожим на взрыв, брус переломился пополам, и дверь распахнулась, сорвавшись с верхней петли и повиснув на одной. В проеме, заваливаясь вперед, показалась первая фигура, та, что била плечом. За ней, тесня друг друга, ломились другие. Запах смерти, холода и гнили ворвался в избу, смешавшись с дымом и запахом человеческого страха. Все произошло за секунды. Миронов, выдернув топор, развернулся к двери. Сёма, выхватив пистолет у трупа, нащупал в карманах патроны и лихорадочно пытаясь его перезарядить, ронял их на пол. Влад, прижавшись к стене у камина, сжимал кочергу так, что суставы побелели. Первый мертвец (Влад уже не сомневался, что это именно мертвец) вошел внутрь. Его каска сбилась набок, открывая часть головы — кожу, обтянувшую череп, покрытую редкими прядями слипшихся волос цвета плесени. Он поднял руки — пальцы были скрючены, синие, с отвалившимися ногтями — и потянулся к Миронову. Офицер молча, с короткого замаха, ударил топором по колену. Раздался сухой хруст. Существо рухнуло, но тут же начало ползти вперед, цепляясь руками за половицы, оставляя на них темные влажные полосы. Его безглазый взгляд был устремлен на живых. За ним вломились еще двое. Один, высокий, с обвисшей челюстью, шагнул к Сёме. Тот, наконец вложив патрон, выстрелил, почти не целясь. Снес существу часть щеки и ухо, но это его не остановило. Длинные, костлявые пальцы вцепились в рукав Сёмы. Тот закричал — высоко, по-женски, — и начал бить пистолетом по руке, по голове. Влад увидел, как третий мертвец, низкорослый, коренастый, обходит Миронова сбоку, направляясь к нему. В его пустых глазницах, казалось, мерцало некое подобие осознанности, холодной и хищной. Влад отшатнулся, споткнулся о неровность пола и упал на спину. Существо наклонилось над ним. Из его открытого рта, из черной дыры глотки, выполз длинный, серый язык, облепленный чем-то темным. Руки с обломанными, грязными ногтями потянулись к его горлу. Инстинкт самосохранения, чище и острее любого мыслительного процесса, заставил Влада действовать. Он из последних сил ткнул вперед кочергой, как копьем. Острый конец вонзился в живот существа. Он почувствовал странное сопротивление — не как у живого тела, а как у тюка с влажной, прелой соломой, обтянутой кожей. Но кочерга вошла. Существо не закричало. Оно лишь издало глухой, булькающий звук и наклонилось еще ниже, пытаясь дотянуться до Влада, несмотря на торчащий из его живота железный прут. И тут тень упала на них обоих. Миронов, отбившись на секунду, перерубил топором шею высокому мертвецу, державшему Сёму (голова откатилась по полу с глухим стуком, как брошенный мяч), и теперь обрушил топор на затылок того, что склонилось над Владом. Лезвие снова вошло с тем же чавкающим звуком. Существо обмякло, рухнув на Влада всем своим холодным, неподъемным весом. Тот чувствовал леденящий холод, исходящий от тела, и давящий, невыносимый запах тлена. Он закричал, отчаянно выталкивая из-под себя эту ношу. В избе наступила временная передышка. Дверной проем был пуст. На полу, в свете луны, пробивавшемся через разбитое окно и открытую дверь, лежали три обездвиженных тела. Но снаружи, в молчаливой белизне, стояли другие. Они не ломились больше толпой. Они ждали. Смотрели своими невидящими взорами на распахнутую дверь, за которой лежали их павшие (окончательно) товарищи и трое живых, тяжело дышащих, израненных людей. Миронов, опираясь на топор, хрипел. Рукав его шинели был разорван, и из-под ткани сочилась темная кровь — царапина или укус. Сёма, бледный как полотно, весь трясся, прижимая к себе пустое ружье. Влад, выбравшись из-под холодного тела, отполз к камину, его тошнило от ужаса и вони.
— Патронов… больше нет, — прошептал Сёма.
— Знаю, — сказал Миронов. — Подбирай то, что валяется. Смотри, может, у кого оружие.
Сёма, краем глаза глядя на дверь, наклонился над высоким мертвецом. У того за поясом был пистолет в кобуре. Дрожащими руками Сёма расстегнул кобуру, вытащил «Вальтер». Металл был ледяным. Он проверил магазин — патроны были. Несколько штук.
— Есть, — он протянул пистолет Миронову.
Тот покачал головой.
— Бери сам. Я с топором управлюсь. Влад, ищи что-нибудь еще.
Влад, преодолевая омерзение, обыскал того, кто лежал ближе к нему. В кармане шинели он нащупал холодный металл — гранату-«колотушку». Он вытащил ее. Вес в руке был ужасающе знакомым и чуждым одновременно.
— Граната, — сказал он глухо.
— Пригодится, — кивнул Миронов. — В последнюю очередь.
Он подошел к разбитому окну, выглянул.
— Их еще… штук восемь. Стоят.
— Чего они ждут? — Сёма почти выл. — Чего?!
— Может, пока мы не превратимся в таких же, — мрачно ответил офицер. — Может, рассвета боятся. А может, просто решают, как лучше забрать нас. Они не спешат. У них вечность впереди.
Влад смотрел на гранату в своей руке. Чугунный корпус, знакомые насечки. Последний аргумент. Он поднял глаза на своих товарищей. Сёма, который всегда был простым, земным парнем, сейчас выглядел сломленным, на его лице застыла маска первобытного страха. Миронов… Миронов был скалой. Но и скалы крошатся. Его глаза по-прежнему горели, но в этом огне читалась нечеловеческая усталость. Он был как старый, закаленный в боях волк, который знает, что этот бой — последний. Внезапно снаружи раздался звук. Не крик, не стон. Звук металла о металл. Ритмичный, как будто кто-то бьет штыком или прикладом по железному листу. Тук. Тук. Тук. Медленно, размеренно. И в такт этому звуку стоящие на поляне фигуры начали двигаться. Не все сразу. Сначала одна, потом другая. Они разошлись, начали обходить избу, описывая вокруг нее широкий круг. Их тени, длинные и уродливые, тянулись по лунному снегу, сливаясь с чернотой леса.
— Окружают, — констатировал Миронов. — Не тупы они, черти. Сёма — к задней стене, слушай. Там нет окон, но они могут ломать стены. Влад, со мной. Смотри в окна, в дверь. Кричи, если кто полезет.
Тук. Тук. Тук.
Звук доносился то с одной стороны, то с другой. Мертвецы двигались не спеша, вымеряя шаг. Это было похоже на ритуальный танец, на древнюю охотничью магию перед убийством. Давление, исходящее от этого методичного окружения, было почти физическим. Оно сжимало виски, вытесняло воздух из легких. Влад стоял у окна рядом с дверью, кочерга в одной руке, граната в другой. Он смотрел, как тени скользят по снегу за углом избы. Его разум, перегруженный ужасом, начал давать сбои. Ему чудились шепоты в скрипе балок, лица в узорах на почерневших бревнах. Он думал о тепле. О горячем чае. О простой человеческой улыбке. О том, что все это может закончиться через несколько минут, и единственным памятником им будет эта проклятая избушка в лесу, полная немых, холодных тел, которые даже не удостоятся погребения.
Сзади, у глухой стены, Сёма вдруг вскрикнул.
— Здесь! Они здесь! Ломают!
Раздался глухой, мощный удар по стене. Бревна, скрепленные годами и холодом, застонали. Посыпалась внутренняя обмазка. Еще удар. Стена прогнулась внутрь, между бревнами появилась щель, в которую тут же просунулись серые, с облезлой кожей пальцы. Они цепко впились в дерево и начали с силой тянуть, пытаясь раздвинуть бревна.
— Стреляй в щель! — закричал Миронов, бросаясь к той стене.
Сёма, истерично рыдая, вставил дуло «Вальтера» в щель и нажал на спуск. Оглушительный выстрел, грохот, крик Сёмы — все смешалось. Пальцы исчезли. На секунду воцарилась тишина. Потом удар по стене повторился, с новой силой, и уже в двух местах. Он вставил второй пистолет, руки его утащили. Одновременно с этим в дверном проеме показалась новая фигура. Не такая, как предыдущие. Она была выше, шире в плечах. На ней была не просто шинель, а остатки офицерской формы, с обрывками погон и орденской планки. Голова была обнажена — каски не было. Волосы, когда-то, наверное, светлые, теперь были слипшимися, грязными сосульками. Лицо… лицо было почти целым, но от этого только страшнее. Кожа была восковой, натянутой, как на барабане. Глаза открыты, но взгляд был пустым и направленным куда-то внутрь себя, в вечную тьму. В руках он держал не винтовку, а пистолет-пулемет MP-40. И этот пистолет-пулемет он медленно, очень медленно, поднял, наводя на Миронова. Время замедлилось. Влад увидел, как палец мертвого офицера ложится на спуск. Увидел, как Миронов, повернувшийся на звук у стены, замечает опасность и начинает разворот, понимая, что не успевает. Увидел лицо Сёмы, искаженное ужасом. И в этот момент что-то в нем самом — не разум, не храбрость, а просто яростное, животное нежелание умирать вот так, в этой вонючей норе, — заставило его двинуться. Он не бросил гранату. Он не успел бы. Он просто рванулся вперед, кочергу — вперед, как штык, и с диким, бессмысленным криком вонзил ее в бок мертвого офицера, сбивая его прицел. Раздалась очередь. Короткая, резкая. Пули прошили воздух над головой Миронова, впились в потолок, сбивая клубы пыли. Офицер-мертвец, не потеряв равновесия, развернулся к Владу. Его пустое лицо было теперь в сантиметрах от него. Влад почувствовал ледяное дыхание — не воздух, а отсутствие его, вакуум, пахнущий сырой землей и окисленным металлом. Из глотки существа вырвался не звук, а вибрация, от которой заныли зубы. Оно отбросило пистолет-пулемет (тот упал на пол с глухим стуком) и вцепилось руками в шинель Влада. Сила была чудовищной. Влад почувствовал, как ребра сходятся, как воздух выходит из легких. Он бил кочергой по рукам, по голове, но это не помогало. Темные, мутные глаза смотрели прямо в него, и в этой пустоте Владу вдруг почудилось понимание. Не злобы. Не ненависти. А бесконечной, неутолимой жажды. Жажды тепла, которое было в нем. Жизни. И тут тень Миронова снова накрыла их. Топор взлетел и обрушился на сцепленные руки мертвеца. Лезвие отсекло кисть. Пальцы, все еще цепкие, разжались, упали на пол, продолжая шевелиться, как отрубленные хвосты ящериц. Офицер даже не вздрогнул. Он повернулся к Миронову, и из его открытого рта хлынул поток черной, густой жидкости, попавший офицеру в лицо. Миронов зарычал от боли и отпрянул, стирая гадость рукавом. Влад, освобожденный, откатился, натыкаясь на ноги Сёмы. Тот стоял, замерший, с «Вальтером» в руке, и смотрел на отрубленную, ползающую по полу кисть. В его глазах читалось полное, окончательное помутнение рассудка. А стена в это время с грохотом поддалась. Два бревна выломились внутрь, и в образовавшийся проем полезли сразу двое мертвецов. Снаружи, со всех сторон, послышались шаги — тяжелые, увязающие в снегу. Их окружали. Кольцо сжималось. Миронов, вытирая лицо, поднял топор. Его взгляд встретился с взглядом Влада. В этом взгляде не было ни надежды, ни отчаяния. Было лишь решение.
— Гранату, Влад, — тихо сказал он. — В проем. И ложись.
Влад посмотрел на чеку. Простое железное кольцо. Он рванул его. Чекра вылетела, упала на пол с легким звоном. Ложка рычага отскочила.
— Все! Ложись!
Он швырнул гранату в черный пролом в стене, туда, где уже виднелись фигуры, лезущие внутрь, и рухнул на пол, закрывая голову руками. Взрыв потряс избу. Оглушительная волна, вспышка света, даже сквозь закрытые веки, грохот обрушивающихся бревен, визг разлетающихся щепок. На Влада посыпалась штукатурка, пыль, что-то тяжелое и мягкое ударило по ногам. На секунду воцарилась оглушенная тишина, в которой звенело в ушах. Потом он услышал вой. Ветер, врывающийся в новую, огромную дыру в стене. И хрип. Хрип Миронова. Влад поднял голову. Половина задней стены была выворочена наружу. В проеме, заваленном обломками и тем, что раньше было двумя мертвецами, лежал Миронов. Он был жив, но из-под него растекалась темная лужа. Топора в его руке не было. Офицер-мертвец, тот, что лишился кисти, тоже поднимался. Взрыв отбросил его к двери, но не разорвал. Он медленно, с той же ужасающей настойчивостью, поднялся на ноги. Его голова была повернута к лежащему Миронову. Он сделал шаг к нему. Сёма все стоял на том же месте. Он смотрел на офицера, идущего к его командиру, на открытый проем в стене, за которым виднелась только белая, безжалостная ночь и черные силуэты деревьев. И что-то в нем щелкнуло. Не страх. Не ярость. Отрешенность. Он поднял «Вальтер», прицелился — уже спокойно, почти буднично — и выстрелил офицеру в спину. Раз. Два. Три. Пули вошли, не вызывая видимой реакции. Тогда Сёма перевел дуло и выстрелил в ногу. Существо споткнулось, упало на колено, но тут же начало подниматься.
— Беги, — хрипел Миронов, глядя на Влада. — Беги, черт тебя дери… Пока… есть дыра…
Влад посмотрел на Сёму. Тот опустил пистолет, посмотрел на него пустыми глазами, потом на дыру в стене, на свободу. И он побежал. Не оглядываясь. Просто бросился в пролом, перепрыгнул через обломки и тела и исчез в белой метели. Влад остался. Он смотрел на Миронова. На офицера-мертвеца, который уже поднялся и сделал еще шаг. На дверь, где снова показались другие тени. Он был один. С кочергой в руках и пустотой внутри. Он поднялся. Подошел к Миронову, встал между ним и мертвецом. Его ноги дрожали, но он стоял. Он не был героем. И он устал бежать.
Офицер-мертвец остановился в шаге от него. Его пустые глаза смотрели сквозь Влада. Потом медленно, очень медленно, он повернул голову к пролому в стене, туда, где скрылся Сёма. И издал тот самый низкий, влажный звук — приказ, или зов. Тени в дверях зашевелились. Они развернулись и, не обращая больше внимания на двух людей в избе, потянулись к выходу, к пролому, чтобы продолжить погоню за тем, кто убежал. Офицер бросил последний, невидящий взгляд на Влада и Миронова и, шатаясь, пошел за своими солдатами, уходя в ночь, в снег, в вечную охоту. Влад опустился на колени рядом с Мироновым. Тот был еще жив. Его рука ухватилась за рукав Влада.
— Дурак… — прошептал он. — Надо было… бежать…
— Куда? — просто спросил Влад.
Он посмотрел в дыру в стене. Там, вдали, между деревьями, мелькали удаляющиеся темные фигуры, уходящие в глубь леса. За Сёмой. А над лесом, на востоке, полоска неба начала менять цвет. С черного на густо-синий, с синего на пепельно-серый. Ночь трещала по швам.
Рассвет был близок.
Но до него еще надо было дожить. И Влад понял, что их убежище перестало быть ловушкой. Оно стало крепостью. Разрушенной, окровавленной, холодной. Но крепостью для двоих. Он нашел в углу остатки брезента, накрыл Миронова. Подтащил к пролому обломки бревен, сделав подобие баррикады. Сел рядом, взяв в руки топор Миронова. Он смотрел, как небо светлеет, прогоняя синеву ночи. И слушал. Слушал затихающие вдали звуки погони. И тишину, которая наконец, впервые за эту бесконечную ночь, была просто тишиной, а не зловещим предвестием.
Они продержались.
Но цена... цена была написана на сером, надвигающемся небе и в пустых глазах товарища, который так и не добежал до рассвета.
Глава 3
Рассвет пришел не с триумфом света, а с медленным, нерешительным выцветанием тьмы. Он был не золотым, а пепельным, словно небо посыпало мир холодным пеплом. Влад, не сомкнувший глаз ни на секунду, наблюдал, как из щелей в стенах и через зияющую дыру от гранаты просачивается этот мертвенный, бесцветный свет. Он вытеснял не только мрак, но и гнетущее ощущение непосредственной, дышащей в затылок угрозы. Но на смену ему приходила новая тяжесть — ясное, леденящее осознание произошедшего. Миронов лежал без движения, но его грудь под брезентом медленно поднималась и опускалась. Лицо, с которого Влад смыл черную гадость остатками воды из бочки, было серым, как камень, но живым. Рана на руке, оказалось, не укус, а глубокая рваная царапина от когтя или обломка кости. Она воспалилась, края стали багровыми. Нужно было действовать. Механические, четкие действия спасали от паралича мысли, от картины ползающих отрубленных пальцев и пустых глаз офицера-мертвеца. Влад поднялся, каждое движение отзывалось болью во всем теле. Он начал методично, как робот, осматривать хижину. Не для спасения, а просто чтобы что-то делать. И тогда он увидел щель. Не просто зазор между половицами, а явно смещенную, неровную доску в самом темном углу, у печки. Край ее был сточен, будто за него часто цеплялись. Влад, превозмогая скрип в коленях, присел и поддел доску концом кочерги. Доска с глухим стуком отскочила, открыв черный квадрат подполья. Пахнуло сырой землей, плесенью и… маслом. Влад зажег огарок свечи, найденный на полке, и заглянул внутрь. Там, в маленькой нише, лежало сокровище. Длинный, завернутый в промасленную тряпицу предмет — еще одно охотничье ружье, старый, но ухоженный бердан. Рядом — жестянка с патронами, их было штук двадцать. Две банки тушенки, почерневшие от времени, но целые. И жестяная коробка с красным крестом — аптечка. Слезы внезапно и неудержимо хлынули из глаз Влада. Не от радости. От нелепой, горькой иронии. Весь этот ад, вся эта борьба за выживание — и помощь находилась в двух шагах, под ногами, все это время. Он дал волю рыданиям всего на минуту, глухим, надрывным, вытряхивающим из себя остатки ночного кошмара. Потом вытер лицо грязным рукавом и принялся за работу. Развел новый, небольшой огонь в камине, используя обломки мебели. Вскипятил воду в найденном котелке, разогрел тушенку. Запах горячего мяса и пара был почти божественным, самым человечным запахом в этом проклятом месте. Пока варилась еда, он обработал рану Миронову. Аптечка оказалась спартанской, но целой: йод, бинты, жгут. Офицер застонал, когда йод коснулся раны, но не очнулся. Его лоб был горячим. Начиналась лихорадка. Влад сам съел половину тушенки, другую, остудив, попытался скормить Миронову. Тот с трудом глотал, но глотал. После еды и глотка воды его дыхание стало чуть ровнее.
— Сёма? — прошептал Миронов, не открывая глаз.
— Не вернулся. — коротко сказал Влад.
Больше вопросов не последовало. Миронов снова погрузился в тяжелый, болезненный сон. Влад зарядил оба ружья — найденное и то, что осталось от Сёмы. Заткнул за пояс «Вальтер» и наган. Топор привязал к своему рюкзаку. Он действовал молча, сосредоточенно, и каждая деталь в этой подготовке была гвоздем, забивающим крышку на прошлой ночи. Он больше не был жертвой. Он был выжившим,а выжившие идут вперед. К полудню Миронов пришел в себя достаточно, чтобы сидеть. Лихорадка немного спала. Он молча осмотрел оружие, кивнул, одобряя действия Влада. Его сила была не в словах, а в этом кивке.
— Нельзя здесь оставаться, — хрипло произнес он. — Могут вернуться.
В последнем слове повис невысказанный ужас. Они оба понимали, о чем речь. Они вышли из хижины в тот самый час, когда короткий зимний день был в зените. Свет, отраженный от снега, был слепящим и безжалостным. Он выставлял напоказ все: и страшный пролом в стене, и черные следы на снегу, и то темное, бесформенное, что осталось от взорванных мертвецов и медленно заносилось снегом. Они шли по следам. Большим, увязающим — это был Сёма. И множеству других, более мелких, аккуратных, — тех, кто преследовал. Следы вели вглубь леса, туда, где сосны стояли плотнее, а тени под ними были густыми и синими, как синяки. Шли молча, экономя силы. Влад шел первым, с берданом наготове. Миронов, бледный как смерть, но неуклонный, следовал за ним, опираясь на палку и держа на перевес старое ружье. Лес поглощал звуки. Давление тишины было почти таким же тяжелым, как и ночной ужас. Каждый хруст ветки под ногой отдавался эхом в сознании. Следы петляли. Сёма, очевидно, бежал без оглядки, метаясь между деревьями. Его преследователи шли прямо, неотрывно, как гончие. Иногда на снегу виднелись темные брызги — не снег, не грязь. Влад старался не смотреть на них. Они шли несколько часов. День начал клониться к вечеру, синие тени удлинились, поползли через тропу. И тогда следы просто оборвались на берегу небольшого, скованного льдом лесного ручья. С одной стороны — глубокий, свежий след, где кто-то упал или был повален. Потом — лишь ровный, нетронутый снег. И больше ничего. Ни Сёмы. Ни его преследователей. Как будто их всех поглотила земля или растворилась в воздухе. Влад и Миронов остановились, вглядываясь в чащу. Ни звука. Ни движения.
— Он… он мог перебраться на тот берег, запутать следы, — неуверенно произнес Влад.
Миронов молча покачал головой. Его взгляд был прикован к темной полосе леса на противоположном берегу. Там, среди стволов, уже царствовали сумерки.
— Пойдем, — наконец сказал офицер. — Нам нужно к людям. К дороге. Это не его следы.
В его голосе была скорбь, против которой не было возражений. Они повернули на юг, ориентируясь по слабому зимнему солнцу, уже сползавшему к верхушкам елей. Лес начал редеть. Сквозь деревья замелькали признаки открытого пространства — поле, может, или просека. На душе стало чуть легче. Возможно, впереди деревня, дорога, свои... Они ускорили шаг, надежда, хрупкая и колкая, как ледок, начала пробиваться сквозь ледяную корку отчаяния. Они вышли на опушку. Впереди действительно расстилалось заснеженное поле, а за ним, в километре, виднелись темные линии — возможно, шоссе или железнодорожная насыпь. Последние лучи солнца, красные и больные, лежали на снегу, окрашивая его в цвет ржавчины и несвежей крови. И тут Миронов резко схватил Влада за плечо и рванул его назад, в тень высоких, раскидистых елей. Его пальцы впились так, что было больно.
— Тихо, — прошептал он, и в его шепоте была та же стальная пружина, что и в ночь в вагоне.
Он указал взглядом. На краю поля, там, где тень от леса была самой густой и длинной, стояли они. Те самые фигуры. Меньше, чем было ночью. Пять, может шесть. Они стояли неподвижно, смотря в сторону леса, будто в ожидании. Их формы сливались с вечерними сумерками, были частью этой надвигающейся тьмы. И среди них был один, который стоял чуть в стороне. Его поза была менее уверенной, более сгорбленной. На нем была не немецкая шинель, а темная, рваная советская плащ-палатка. И когда последний луч солнца скользнул по полю, он упал на лицо этого человека. Это было лицо Сёмы. Но не Сёмы. Черты были его, знакомые, добродушные. Но выражение… его не было вовсе. Лицо было пустым, восковым, маской. Глаза, широко открытые, смотрели в никуда, в них не отражался умирающий свет дня. Он стоял, слегка покачиваясь, как дерево на ветру. И в его руке, безвольно опущенной, блеснул знакомый металл — его зажигалка. Влад замер. Все внутри него оборвалось и упало в бездонную, немую пустоту. Он не чувствовал ни страха, ни горя. Только всесокрушающее, абсолютное холодное опустошение. Его друг. Простой, земляк Сёма, который щелкал затвором зажигалки и не верил в чертовщину. Он был там. С ними. Стал частью этого тихого, вечного караула на краю света. Миронов не шевелился рядом, его дыхание было беззвучным. Он смотрел на эту картину, и в его глазах не было удивления, только горькое, давно известное знание. Тень от леса поползла дальше, накрывая фигуры. И по мере того как свет угасал, они начинали терять четкость, расплываться. Сначала стали прозрачными края их силуэтов, потом тень стала поглощать их целиком. Они не ушли. Они растворились. Растаяли в сгущающихся сумерках, как сахар в черном кофе. Последним исчез Сёма. Его восковое лицо просто стерлось из реальности, будто его и не было. Осталась только пустая полоса леса, темная и безмолвная. Долго они стояли, не двигаясь. Пока ночь окончательно не вступила в свои права, и на небе не загорелись первые, ледяные звезды.
— Они остаются в тени, — наконец тихо сказал Миронов. Его голос звучал устало и бесконечно старо. — Днем… их нет. Или мы не видим. Они — часть этой земли теперь. Часть ее памяти о боли. И он… он теперь страж. Навеки.
Влад не ответил. Он смотрел на то место, где исчез друг. В его груди не было больше ни страха, ни горя. Была только тишина. Та самая, что остаётся после падения последней стены, отделяющей тебя от бездны. Он понял, что они не просто выжили в кошмаре. Они прошли сквозь него. И часть этого кошмара навсегда осталась с ними — в шрамах на теле, в пустоте внутри, и в образе товарища, ставшего вечным часовым на границе двух миров: живых и тех, кого война не отпустила.
— Пойдем, — сказал Влад. Его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Пока совсем не стемнело.
Они вышли из-под сени елей и пошли через поле, к темным линиям на горизонте, оставляя за спиной лес, хижину, поезд и тени, вставшие в немой караул. Они шли, не оглядываясь. Потому что в той тьме, что осталась позади, на них смотрели пустые глаза, в которых не было ни злобы, ни прощения — только вечный, ненасытный голод.