Это не самостоятельный рассказ, это окончание текста «Старый и Космонавт»
… За бетонными стенами лючка что-то потрескивало, временами слышался жуткий стон остывающего металла и грохот обваливающихся конструкций. Олежка тяжело вздохнул в темноте и без особой охоты начал говорить:
— Короче, в училище я был «звездой»…
— Стой! Ты же про Веткина обещал рассказать, — напомнил Ванюха.
— Да я про него и рассказываю, — раздосадованно ответил Олежка. — Не перебивай, сука, а то я запутаюсь… Тут издалека начать придётся. С того, как я сам сюда попал, на это Хозяйство чёртово…
Олежка притих и шумно отхлебнул из банки.
— Я в училище правда был «звездой». Без шуток. Лучший на курсе, спортсмен, активист, непьющий, некурящий — да и вообще молодец. Поэтому, когда распределили в Москву — это выглядело вроде как вполне заслуженно. Я едва не ссался от счастья — бля, обычный чувак из красноярской деревушки, а вот — в Москву.
Только вот незабвенный мой начальник курса — Гладков Владислав Анатольевич — отозвал меня в сторонку, ухватил за плечи и тихо сказал, глядя прямо в глаза:
— Ты, Олежка, прости нас, что в эту задницу тебя засунули, — как-то совсем не по-начальственному пробормотал он. — Знаешь, Москва Москвой, но часть эта… уж очень своеобразная… Там нужен человечек вроде тебя. Грамотный и настырный. И меня старый мой приятель лично попросил подобрать им хорошего спеца. Подполковник Васильцев, тамошний заместитель командира части. Он мужик неплохой. Уверен, вы сработаетесь. Так что не серчай. Сделай всё как надо — и тебя не обидят.
И когда прибыл я на Набережную… Бля, Ванюха — я тогда вообще в Москве был в первый раз! А тут — выскочил из троллейбуса — и перед тобой он, Дом! Такая громадина! С тобой ведь тоже что-то такое было? Ну, признайся честно?
— Ну да, было! — охотно признался Ванюха.
— Ну вот…
— Чего притих-то, Олег?
— Вспоминаю… Короче, как меня в Штабе встретили — даже говорить не хочу. До командира даже не добрался — чтобы тупо представиться. Но вот зам его — Васильцев — явно меня ждал, хорошо так с ним поговорили. Васильцев сразу предупредил: часть проблемная, батальон фактически расформирован. Надо ВПК почти с нуля создавать. Сможешь, мол?
Ну, я честно ответил, что никаких обещаний давать не собираюсь, пока не будут ясны масштаб работы и имеющиеся возможности. Подполковник рассмеялся и ответил странно:
— Ого! Ну, значит, Анатольич в тебе не ошибся! Вали, лейтенант, принимай и ВПК, и Объект!
Ну, я оформился и пошёл принимать. Бля, Ванька! Два года назад здесь вообще пиздец был. Мне три десятка «духов» отрядили — и, как хочешь, но чтобы через месяц была ВПК. Ух, как мы поебались! Но мы правда все были молодцы — и я, и «духи» мои. Две трети из них потом без проблем в Москве в пожарку устроились. И платят им сейчас больше, чем мне. К себе зовут начальником…
— А чего ж не идёшь-то, Олег?
— Бля, да ты дослушай, не перебивай, а то ёбну щас!
— Отдай банку!
— Хули, там всё равно ничего нет!
— Вот ведь сука! Олег! Ну это ведь нечестно!
— Ну… бля, Ванька — ну прости…
— Бля, а ещё говорил, что некурящий, непьющий…
— Некурящий — это правда. Терпеть не могу. А непьющий — это ведь пока не поймали!
— Э, так ты ещё и пиздобол, к тому же?
— Ванька, я тебя уебу сейчас!
— Так я в долгу не останусь!
— Ладно, извини… Мож ещё поищем? Люк-то большой.
Они поискали — благо резервный фонарь в люке обнаружился и даже работал. И в скором времени, не веря своим глазам, отыскали четыре бутылки «Сибирской», полдюжины бутылок лимонада и офигенный кусище сала, старательно завёрнутый в бумагу.
— Ванька, бля! Это что ещё за сокровище?
— Да хуй знает! Но у Макара днюха скоро — скорее всего, это его заначка!
— Бля, а как вы водку-то на Хозяйство затаскиваете?
— Так мабуты носят. Говна-пирога.
— Почему я не знал?
— Да вот хуй знает, чего ты не знал, товарищ лейтенант! Я кабы начальником твоим был, давно бы уж взъебал тебя за это в хвост и гриву!
— Поговори мне тут! Чего-то распизделся не в меру…
— А сало как резать будем?
— О, так у меня ж нож есть перочинный!
— Заебись, давай!
Они скрутили голову «Сибирской», порезали ароматный, розовый, пахучий кусище сала и долго чавкали в темноте Тринадцатого люка. Снаружи что-то слегка потрескивало, и в люке стало слегка попахивать палёным. Внутри стало ощутимо теплее. Но ни Олежку, ни Ваньку всё это уже не беспокоило.
Они налопались сала и совсем захмелели. Потом обнаружили какие-то старые, воняющие солидолом телогрейки, разложили их на стеллажах, распихав железяки, и улеглись.
— Так и дальше-то чего было? — настойчиво напомнил Ванюха. Олежка довольно долго молчал и шумно ворчался в темноте. А потом стал рассказывать — каким-то невозможно трезвым голосом.
— Короче, Вань, надрачили меня в училище хорошо. И ребятушки мои почти все были молодцы. От негодных Васильцев избавил меня по первому требованию. Вообще, командование-начальство к ВПК очень хорошо отнеслось. Оборудование было клёвое — я даже в училище такого не видел. Любые рапорты «закрывались» по полной — правда, я и не охуевал, просил только то, что правда было нужно. И буквально месяца за три мы службу наладили как надо.
Ну, а насчёт Хозяйства… Ванька, ты же сам всё видел — это ж пиздец. Всё старое. Всё разваливается, сыпется, искрит. Да ещё мабуты эти и связисты-«рубины». Бля, ну не было у меня в ВПК столько народу, чтобы за всеми ими уследить! Короче, всё было очень нервно, неприятно и даже с командиром части мы пару раз срались конкретно.
Меня офицерьё постоянно спрашивало: а ты — кто? Крутыш какой-то? С Васильцевым на матах общаешься — а тебе после этого даже взыскания не объявляют?
А я, веришь или нет, даже не думал об этом. Просто до того задолбался с ВПК этим — буквально месяцами в расположении ночевал. Мне там даже койку тогда в канцелярии поставили… Так что — поднял я ВПК-то…
— Да поднял, поднял — кто бы спорил-то? Молодец! Да не, я честно тебе говорю — молодец!
Олежка непонятно хмыкнул в темноте и заворочался:
— Ванька, отрежь сала ещё… И водки, блядь, налей... Короче, когда службу мы наладили, на нас навесили ещё кучу обязанностей. Мол, всё равно везде с осмотрами таскаетесь. И вот тогда стали обнаруживаться кой-какие… странности.
— Странности?
— Ну да. К примеру, в закрытом и опечатанном помещении тумблеры на пульте оказывались не в том положении, в каком их оставляли. Концевик показывал открытую гермодверь — прибегали, а она закрыта. На клапанах вдруг обнаруживались свежие следы инструмента, хотя работы никто не проводил.
Бойцы мои, которые обходы делали, почти сразу начали жаловаться на то, что за ними будто бы следит кто-то: то шаги какие-то за спиной слышали, то тень чью-то в тёмном ходке видели… Один вообще клялся, что как-то раз запнулся на лестнице — и наверняка свернул бы шею, если бы кто-то невидимый его за воротник не ухватил.
— А когда эти странности все начались?
— Да нихуя они не начались. Они, похоже, всегда происходили. Просто раньше один что-нибудь видел, другой слышал, третий записывал как неисправность — и никто это вместе не складывал. А ВПК по всему Хозяйству шлялась. Поэтому всё это дерьмо постепенно стало стекаться ко мне.
Я поначалу внимания на всю эту хуйню не обращал: не до того было совсем. Списывал на разыгравшееся воображение бойцов моих: ну, ты, Ванька, сам знаешь — когда пиздуешь один в заброшенном ходке глубоко под землёй — ещё и не такое почудиться может…
Но потом началась уже конкретная дичь. Сначала на Девяносто девятом вдруг обнаружился написанный от руки рапорт на имя некоего подполковника Венюкова о неисправности третьего кабельного ввода в машзале БП-99 — за подписью какого-то ефрейтора Веткина М. А. Обнаружил его мой боец при ночном обходе Центрального. Как он рассказал, рапорт был приклеен скотчем к двери офицерского класса — так, что не увидеть его не было никакой возможности. Ну и поскольку в рапорте указывалось на возможность возгорания, боец — я всё-таки хорошо их надрачил! — притащил эту бумагу мне.
Я поинтересовался: ни в батальоне, ни у «рубинов» ефрейтора по имени Веткин в наличии не имелось. И о подполковнике Венюкове тоже никто не знал. Выглядеть дураком мне не хотелось, и официально передавать эту бумажку я никому не стал: уж слишком было похоже на какой-то прикол со стороны ротной солдатни — они, суки, такие, любят поприкалываться в особо изощрённой форме…
Однако к тому времени завёлся у меня хороший и полезный приятель — капитан Третьяков… Ну да — тот самый, что сейчас в КДП дежурным сидит. «Михалыч». Просто оказалось, что он мой земляк — красноярец. Ну и как-то потихоньку скорефанились…
Короче, принёс я тем же вечерком ему бумаженцию эту — думал, обсмеёт. А вот нет! Андрейка… ну, в смысле, Третьяков, бумагу эту долго рассматривал, а потом стал осторожно, но настойчиво расспрашивать — не замечал ли я или бойцы мои каких-то необычных явлений на Объекте. Я было кинулся в отказ — ну, сам понимаешь: начни только говорить о том, что тебе шаги за спиной чудятся — и всё, с допуском можно попрощаться. Но Андрейка опасения мои развеял… Короче, рассказал я всё, о чём мне бойцы мои за бытность мою взводным успели наговорить.
Третьяков ни разу не усмехнулся, слушал предельно внимательно, постоянно чего-нибудь уточнял и делал пометки в служебном блокноте. Глядя на его озабоченную физиономию, я даже растерялся: бля, я-то думал, это просто солдатня подшутить решила — а КДП, глянь-ка, грузится по полной!
Короче, Андрейка всё у меня выспросил, долго раздумывал о чём-то, косясь на телефоны командования. А тут — хуяк! — сигнал с БП-99. А это уже в девятом часу где-то всё происходило. По всем регламентам никого там быть не должно. Андрейка глянул на меня охуевшим взглядом, ткнул в кнопку. В динамиках что-то зашуршало, засвистело, и чей-то молодой ясный голос чётко произнёс: «Ефрейтор Веткин. В машзале задымление; искрение контактов на третьем вводе. Немедленно пришлите ВПК». И вызов погас.
Третьяков зло глянул на меня:
— Олег, это твои проделки? Это что за хуйня, блядь, творится?
Я растерянно пожал плечами:
— Михалыч, я тебе клянусь — я тут ни при чём! Мне бумажку эту боец мой принёс — вчера, при ночном обходе нашёл прилепленной на двери офицерского класса в машзале.
— А хули ты с утра не показал?
— Ждал, пока именно ты на смену заступишь. Ну ты сам подумай, чего бы мне Желтовский или энергетики ёбаные сказали, если бы я к ним с этой писулькой притащился! К тому же, никакого Веткина ни в части, ни у «рубинов» нету, я проверял.
— Ах, ты проверял! — Третьяков выругался и ухватил телефонную трубку:
— Пожарный пост? Немедленно, наряд в машзал, сигнал о задымлении. Чо? А похоже, что шучу, бля? Немедленно, бля, я сказал! Это приказ, нахуй!
Он отжал кнопку вызова, яростно ударил по другой, мрачно глянул на меня и проорал в трубку:
— Энергетики? Центральный обесточить, кроме аварийного! Это приказ, бля! Сука, что за разговоры? Немедленно, блядь!
За дверью послышался топот: огнеборцы мои побежали по тревоге. Я дёрнулся было за дверь, но Андрейка жёстко ухватил меня за локоть:
— Стоять! Ты куда собрался?
— Так я командир ВПК! Или ты забыл?
— Ты без защиты собираешься в задымление лезть? Сиди смирно! Ты ж, сука, хвалился, что псов своих натаскал — вот щас и посмотрим на спецов твоих!
«Псы» не подвели: вихрем взлетели по подъёму, осмотрели ввод, нашли тлеющую изоляцию и мгновенно всё загасили углекислотниками — как по учебнику. Андрейка напряг вентиляторщиков — они быстро ствол проветрили, завоняв всё Хозяйство. Поднялся, сам посмотрел — да нихуя особенного. Ну, объект старый совсем — всякое бывает. Реально похоже, что ввод подгорел. Ребятушек — «псов» своих — похвалил. Они сильно довольны были: вроде, и не переработали, но доказали, что недаром хлеб свой едят…
Спустился в КДП. Третьяков сидел мрачнее тучи. Бля, ещё что-то случилось?
— Андрей! Всё в порядке?
КДП нервно дёрнулся:
— Да нихуя тут не в порядке, Олег!
— А что ещё такое?
— Ты — что, не понимаешь?
— Нет!
Третьяков глянул мне в глаза:
— Кто звонил из машзала, Олег?
— Бля, Андрюха — да я-то откуда знаю? На объекте дохуя народу тусуется; линии на ночь не перекрывают, любой мудак в машзал мог залезть.
— Олег, ты знаешь, кто такой Веткин?
— Ну да — этим именем «рапорт» был подписан!
— А кто такой Венюков — ты знаешь?
— Понятия не имею… Эй, постой — так подполковнику Венюкову «рапорт» и был адресован!
Андрюха долго-долго глядел мне в глаза, а потом тихо спросил:
— Бля, Олег, ты — что, не понимаешь, что ли?
— Бля, Андрей — убей бог, не понимаю! — заорал я. — Ну, в том смысле, что понимаю, что хуйня какая-то творится — но вот что именно — не понимаю! Объясни мне уже, нахуй, а то у меня сейчас крыша съедет?
Третьяков вдруг неожиданно успокоился, внимательно глянyл на меня — а потом как-то странно усмехнулся:
— Ты… правда хочешь понять?
— Да, блядь! Хочу.
— А не боишься?
— А чего мне бояться?
Третьяков вздохнул:
— Ладно. Давай тогда так договоримся… — он полез в какой-то шкаф, довольно долго там возился, а потом вытянул внушительную связку ключей. И брякнул её на стол передо мной.
— Вот.
Мне почему-то стало страшно.
— Что — вот? — дрогнувшим голосом переспросил я.
— Это ключи от несгораемых шкафов Девятого отдела. Тех, что в машзале. Когда Управление разогнали, секретчики всё грифованное выгребли, а прочую макулатуру бросили.
— И чего?
— Так тебе ведь завтра всё равно туда идти — пожарно-техническое заключение составлять. Пошарься там в шкафах… Может, найдёшь что-нибудь интересное…
— А что там, в этих шкафах?
— Ну, знаешь… сам я в них не лазил — не до того. Но фамилии эти — Веткин и Венюков — я уже слышал.
— От кого?
— Знаешь… давай-ка ты сначала всё-таки поройся в шкафах. А потом уж и поговорим, если захочешь… Бля, Олег! Только запомни — всё это между нами! Уразумел? И ключи не забудь вернуть!
Назавтра и правда пришлось тащиться в машзал, составлять акты, писать заключения… К вечеру местные народы меня окончательно выбесили. Всех разогнал, напился чаю — и стал шариться по шкафам.
Ключей на связке было дохуя. Некоторые были подписаны, но большинство — нет. В итоге удалось открыть лишь пять шкафов из семи. Но мне и этого хватило по горло. Несгораемые шкафы были просто забиты бумажными папками.
В основном это были какие-то унылые инструкции, однообразные, ничего не значащие акты, мутные отчёты непонятно о чём. Но потом я вдруг обнаружил любопытный блок документов — старинные протоколы сдачи срочниками квалификационных экзаменов по своим специальностям, карточки допуска к самостоятельному дежурству, списки боевых постов, графики смен — и слегка охуел.
Потому что среди десятков имён и фамилий вдруг обнаружил уже знакомое мне имя — ефрейтор Веткин Макс Анатольевич. Этот тип сдал на отлично экзамены по специальности электромеханика и получил допуск к самостоятельному дежурству. Я нашёл пару рапортов, написанных рукой Веткина, и почерк его был до невозможности похож на почерк того, кто написал «заяву» по поводу искрящих контактов третьего ввода. А допуски ему подписывал не кто-нибудь, а начальник Девятого отдела подполковник Венюков Иван Васильевич.
Я уже собирался охуеть… Но, знаешь ли, Ванюха, в эту часть призывают только очень умных людей. А умные люди умеют развлекаться. Ну вот я и подумал, что ротные — суки такие! — опять решили устроить балаган. Хотя уже понимал: чтобы всё это провернуть, им пришлось бы целую спецоперацию устроить…
Однако тут в маленьком и облезлом «сейфе» обнаружил я, кроме всего прочего, целую стопу «общих» тетрадок с обложками из ПВХ. Некоторые тетради были совсем старые — бумага пожелтела, края стали ломкими, чернила местами выцвели. Но я был аккуратен. И… я многое сумел прочитать…
Снаружи что-то тяжело бухнуло. Олежка замолчал и прислушался.
— Ну? — не выдержал Ванюха. — И что там было — в этих тетрадках?
— Да дофига чего, Космонавт, — вздохнул Олежка. — Пожалуй, даже слишком дофига… Понимаешь, я, когда эту стопу увидел, совсем не обрадовался. Всё это оказалось чем-то вроде дневника — ну, или рабочих тетрадей кого-то из служак Девятого отдела. Подписаны тетради не были, но я немного порылся в старых актах, рапортах, ведомостях — и довольно быстро нашёл несколько бумаг, целиком написанных тем же характерным угловатым почерком. А внизу — подпись: «прапорщик Мамин В.П.»
Пойми, Ванюха: официальные доки читать — это одно. А личные записи — совсем другое… Я бы сроду весь этот поток сознания не осилил. Но две тетради из стопы были отдельно вложены в прозрачный пластиковый файл. Вот с них я и начал…
Я быстро убедился, что это действительно писал Мамин: автор явно говорил о служебных обязанностях прапорщика, в моменты раздражения сожалел, что «остался на прапора в этом ебанутом отделе», нередко костерил начальника отделения майора Шипилова. А согласно тем же ведомостям прапорщик в первом отделении был только один — Мамин.
Дневник вёлся безобразно. Даже без указания дат. Бессвязные заметки о разных делах и делишках отдела; памятки, чего не забыть сделать; записи о произведённых работах; впечатления от нового набора инструментов; жалобы на то, что всю бумажную работу на него свалили — ну и всё такое.
Мне это интересным не показалось. Но, листая тетрадку, я вдруг наткнулся на фамилию «Веткин». Вчитался.
«Наконец, решили проблему с подпором. Потрясно: решил её рядовой Веткин, из нового пополнения. Надо потрепаться с ним — спросить, как он допёр про кабель-канал».
Я стал просматривать тетрадку внимательнее. Фамилия «Веткин» стала попадаться регулярно, и из коротких отрывочных записей можно было понять, что с Веткиным что-то не так:
«Опять Веткин учудил…» «Надо поговорить с Шипиловым про Веткина…» «Веткин, сука, опять лезет, куда не надо…» «Бля, надо ставить вопрос ребром: или Веткин, или — я…»
Кроме того, Веткин в отделе уж очень стремительно набирал авторитет. Ну сам посуди: сначала Мамин писал: «Надо спросить у Веткина». Потом: «Ладно, Веткин разберётся». А потом — «Не забыть Веткину сообщить». Будто не срочник он был, а начальник какой-то…
А потом записи стали такие, будто Мамин уже специально за Веткиным следил:
«Веткин сегодня мотался на Четвёртую к связистам за кабелюкой, проторчал там почти час. Сказал, что долго найти не могли нужный. Позвонил связистам — они вообще не помнят, как он к ним заходил…»
«Вчера у Веткина на смене что-то явно произошло. Говорить ничего не хочет…»
Ну и тому подобное.
Дальше стало ещё интереснее. Веткин удивительно быстро был назначен «первым номером» дежурной смены БП-99. Мамин никакого восторга по этому поводу не высказывал, сетовал, что «вторые номера» у Веткина почему-то не держатся, мол, заебался уже документы и допуски оформлять. И вообще, стал относиться к нему с очевидной настороженностью:
«Венюков предлагает Веткину идти на прапора. А меня куда?»
Ну и разные непонятные ремарки:
«Как Веткин ухитряется неисправности устранять, даже не спускаясь на Хозяйство? Венюков явно знает что-то, но тоже ничего не говорит. Поговорить, что ли, с Червовым?..» «Сука, что это за странные расчёты в его тетради?» «За каким хером он постоянно таскается на Дальний?»
Потом в отделе явно приключился какой-то пиздец. Мамин почти перестал писать о чём-либо. Редкие сумбурные записи были чрезвычайно эмоциональны, но абсолютно неинформативны:
«Бля, когда уже это всё закончится?»
«Сказать Венюкову, что с Веткиным в ночь не пойду. Пусть хоть увольняет…» «Эта сука опять в натяжной отсиживается, всё на Жданова свалил…»
А потом вдруг —
«Сдох!»
И затем записи вернулись к изначальному порядку — обычные дела отдела. Рутина. При этом Веткин больше не упоминался. Правда, что ли, сдох? Всё страньше и страньше…
Я открыл вторую тетрадку, что была вложена в файл вместе с дневником Мамина. И сразу узнал почерк Веткина…
Я поначалу подумал, что Веткин в астрологии упражнялся: вся тетрадь была замарана какими-то мутными схемами, похожими на натальные карты. И почти на каждой странице был расчерчен календарь. Некоторые даты были зачёркнуты, некоторые — обведены кружками. Комментарии были редки, немногословны и непонятны. Похоже, Веткин старательно высчитывал какие-то даты, но нихера у него не получалось, и он не скрывал своего раздражения. Записи заканчивались в марте 1982 года — судя по календарям.
Я просмотрел другие тетради — но ничего интересного не обнаружил: несколько более поздних дневников Мамина со всё такими же бессвязными недатированными записями, какие-то бесконечно унылые технические конспекты и заметки…
Недолго думая, я сунул первые две тетради вместе с файлом в свой планшет — сам не знаю, почему, но оставлять мне их в БП-99 не хотелось. Спустился в КДП.
— Ну что? Нашёл чего? — спросил меня Третьяков, прищурившись, когда я возвращал ему ключи.
— Нашёл!
— Покажешь? — спросил Третьяков, и я вдруг отчётливо понял, что нифига ему это не интересно.
— Потом как-нибудь, — осторожно ответил я.
— Ладно, — с каким-то даже облегчением ответствовал Михалыч.
И тут я не выдержал:
— Андрюха! А я правильно понимаю, что ефрейтор Веткин Макс Анатольевич сдох весной 1982 года? Тридцать лет назад?
— Ну да, — хмуро молвил Третьяков. — Вроде того.
— Что, блядь, значит «вроде того»? Что за ебанутые шутки?
«Михалыч» замялся и ответил не сразу.
— Понимаешь, Олег… Веткин — это что-то типа местной легенды… Я ведь недавно здесь. Меня сначала в Антоновск распределили. Через три года — уже старлеем — сюда перевели. Я поначалу обрадовался — Москва всё-таки. А как влез во все эти дела… Короче, до сих пор иногда жалею, что в Антоновске не остался. Там хоть и деревня — зато всё ровно, спокойно, и ебанатства вот этого нету…
— Ты, Андрейка, давай не увиливай! Ты, блядь, по теме говори!
Третьяков покосился на помощника:
— Серёга! Сходи-ка ты к энергетикам. Глянь, чего они там в журналах написали по поводу снятого питания. Ну, ты всё знаешь, хули я тебе объясняю! И не торопись — возвращайся через полчасика. Хочешь — к Таньке своей зайди.
Помощник Серёга, скучавший за пультом, мгновенно подорвался:
— Всё понял, Андрей Михайлович! Спасибо! — И пулей вылетел за дверь.
Третьяков пошёл в комнату отдыха, довольно долго там возился — а потом выволок на пластиковой папке, как на подносе, нарезанный сыр, рюмки — и охуенную хрустальную, гранёную бутылку, наполовину заполненную янтарной влагой. На бутылке явственно различалась этикетка «Courvoisier». Хотя и сильно потёртая. Знаешь, Ванька — я хоть и не аристократ, но даже в наших красноярских ебенях, бывало, попивали мы «Наполеона» в особо торжественных случаях. И зеленоватый оттенок пойла как-то особого доверия не внушал.
— Давай-ка выпьем, Олег? — слегка неуверенно предложил Третьяков. Я немедленно согласился: захотелось расслабиться хоть маленько. Ну и бахнули. Коньяк — или что это там было? — оказался редкостным дерьмом, я даже поперхнулся.
— Михалыч! Это что за говно? — спросил я, откашлявшись.
— Чужой коньяк всякий норовит обругать! — ухмыльнулся Третьяков. — А для меня и этот хорош! Сыром, сыром закуси!
— Но это ж… Ну, блядь, это точно не «Курвуазье»!
— Ясень пень, не «Курвуазье»! — хохотнул Михалыч. — Бутыль нам от предшественников досталась. Красивая! Тогда в Управлении только его и бухали… Мажоры ёбаные… Вот в неё бормотуху и переливаем — для красоты, так сказать…
— Ладно, ты рассказывай давай про местную легенду.
— Давай ещё по одной?
— Да ну её нахуй, отраву эту!
— Ну как хочешь, — пожал плечами Михалыч, налил себе ещё стопку, лихо тяпнул и облизнулся.
— Короче, якобы на Хозяйстве в стародавние времена приключилось что-то необычайное. То ли авария какая-то, то ли несчастный случай — я так и не понял, что именно. После чего завелась на Объекте какая-то чертовщина. И творила эта чертовщина всякие нехорошие безобразия. А этот вот самый ефрейтор, то ли сумел эту чертовщину в оборот взять, то ли это чертовщина его в оборот взяла — одним словом, Хозяйство этот пацан словно насквозь видел, неисправности за километр чувствовал. Говорили, мог, например, лифт заклинаниями починить. С инженерами Управления на равных общался. Имел классность «Мастер».
— Это срочник-то «Мастера» имел?
— Да, это — несомненный факт. Случай уникальный, поэтому в части этим сильно гордились. Однако чертовщина, видать, пацана, наконец, доконала и замыслила его руками сотворить что-то очень недоброе. Ну и ефрейтор тот, то ли погиб в неравном бою с чертовщиной, то ли просто выпилился.
— В смысле?
— Да хуй его знает. Дело давнее. Те, кто что-то знал, своё отслужили. Короче, помер он при каких-то странных обстоятельствах, но вроде как не связанных с какими техническими инцидентами на Хозяйстве.
Однако ж, то ли не до конца он как-то выпилился, то ли чертовщина как-то сумела его припахать — но уже после смерти его фамилия иногда всплывает — то в вызовах, то в докладах… Ну, вроде как призрак бродит по Хозяйству. Призрак Веткина. И он, в отличие от былой чертовщины, пакостей не творит. Даже наоборот — может и помочь при случае. Особенно если знающе и вежливо к нему обратиться…
«Старички» — ну, старое поколение местных служак — к легенде этой относились очень всерьёз. И на пятнадцатое апреля, говорят, даже стопку ему в машзале оставляли…
— А что за праздник пятнадцатого апреля?
— Да не праздник… Земной путь свой ефрейтор завершил 15 апреля… А майор, который мне дела по КДП передавал, прямо так и сказал: если кто-нибудь позвонит и назовётся Веткиным — не спорь и не выясняй, кто это шутит. Точно запиши себе, что он сказал, и обязательно пошли людей проверить. Отнесись максимально серьёзно.
— И что? Часто этот «кто-нибудь» звонит? — усмехнулся я.
— При мне — второй раз, — совершенно серьёзно ответствовал Третьяков, глядя мне прямо в очи.
Тут уж я не выдержал:
— Бля, Михалыч, да ты прикалываешься, что ли?
Третьяков, прищурившись, покосился на меня и хлопнул ещё одну стопку.
— А похоже, что прикалываюсь? — прохрипел он, морщась от своего уёбищного пойла. — Короче, я тебе всё рассказал, что знаю. Понял-нет? Хочешь больше узнать — ищи стариков Девятого…
Олежка умолк. Где-то наверху вдруг раздался глухой тоскливый вой.
— Ванька! Ванька, бля! Ты слышишь? — Лейтенант соскочил со своей лежанки и принялся трясти Ванюху за плечи, как одержимый.
— С-с-слышу… Отпусти, чёрт! Это ещё что за хуйня?
— Вентиляцию запустили! Запустили! Значит, скоро всё кончится, Ванька! Значит — будем жить, скорее всего! Ты что — не рад, что ли, чудило? Ну?
Они отпраздновали это знаменательное событие, распечатав вторую бутылку. Запили приторным лимонадом, закусили ароматным салом и, обессилев от дикого нервного напряга, снова залегли на стеллажи, загасив фонарь для экономии батареи.
— Так и что, Олег, нашёл ты кого-нибудь из стариков? — осторожно спросил Ванюха. Олежка, уже совсем захмелевший, хохотнул в темноте:
— Да мне и искать не пришлось! Юбилей части помнишь? 23 февраля? Короче, сидел я и подыхал с тоски в клубе, пока они всем причастным награды и грамоты раздавали. И тут вдруг слышу: «Памятным знаком награждается ветеран войсковой части, старший прапорщик в отставке Мамин Василий Петрович». Я аж язык от неожиданности прикусил. Гляжу — на сцену поднимается бодрый такой мужичок лет пятидесяти, подтянутый, даже не седой. В хорошем костюме, дорогом галстуке. Русланов ему руку жмёт, коробочку вручает, удостоверение, всё такое… Я персонажа этого «срисовал». И когда всё закончилось, метнулся в канцелярию, выхватил из сейфа обе тетрадки, вернулся в клуб. Ветераны разбежаться ещё не успели — трепались, доёбывали нынешнее командование. Короче, подвалил я к типу тому.
— Здравствуйте, Василий Петрович, — говорю. Тот глянул на меня весело — похоже, уже успел наебениться слегка — и ответствовал:
— Ну, здравствуй, лейтенантище! Хули тебе надобно?
И вот тогда я ему обе тетрадки-то и показал:
— Ваше?
Василий Петрович посмотрел на меня, на тетрадки; потянулся было к ним — и вдруг его словно бы током долбануло: он отдёрнул руки и даже отшатнулся:
— Ты кто, блядь? — он бешеным взором уставился на меня.
Я назвался.
— Откуда у тебя это?!
— Нашёл в сейфах БП-99…
Знаешь, Ванька, я просто пересрал в тот момент: по лицу бывшего прапора такая буря эмоций пронеслась, что я реально испугался, как бы с ним не случилось чего. Но очухался Василий Петрович быстро. Недаром же почти тридцать лет на Хозяйстве оттрубил! Головой тряхнул, глянул на меня — почти с ненавистью; утёр лоб батистовым платочком…
— Слышь, лейтенантище! Мы тут в «Тавриду» собираемся — побухать и потрындеть. Приходи туда через часок, ладно? Не ссы, я за тебя заплачУ! Обещаю.
Он косо глянул на меня и отвалил.
Я долго думал — стоит ли мне тащиться в «Тавриду»: и реакция Мамина насторожила, и эта полупьяная шобла ветеранов стала натурально меня пугать: они, словно стая отвязных беспризорников, уже в клубе стали творить всякую дичь; и Русланов — а он у нас, всё-таки, очень крутой командир! — тут же велел гнать их всех в шею из части.
Их натурально погнали — и до ресторана эту шоблу буквально конвоировал взвод охраны. Ну, без автоматов, конечно…
Через час заявился я в «Тавриду», отыскал среди пирующих Мамина. Тот, едва меня завидев, покинул свою весёлую компанию, потащил за рукав в какой-то укромный уголок; смахнул со столика табличку «Заказано»; усадил меня — почти силой — и сам уселся напротив. Рядом немедленно возник официант.
— Как договаривались, — сухо бросил ему Мамин, и тот исчез. Бывший прапор сумрачно посмотрел на меня в упор:
— Так чего тебе надо, лейтенантище?
— Хочу знать, что это за история была с ефрейтором Веткиным.
— А тебе оно зачем?
— Проблемы у меня, на Хозяйстве. Причин их я не понимаю. Посоветовали с ветеранами БП-99 поговорить. А вы ведь тридцать лет там отслужили. Кто ж поможет, как не вы?
Неуклюжий мой подкат сработал. Мамин слегка расслабился, натужно улыбнулся:
— Ну, ладно. Давай. Рассказывай.
Я рассказал. Рассказ мой явно произвёл на бывшего прапора впечатление: Мамин втянул голову в плечи и сидел как пришибленный.
Словно тень, явился официант, ловко выставил на стол коньячные рюмки, роскошный закусон, эффектно продемонстрировал и откупорил дорогую на вид пузатую бутыль тёмно-зелёного стекла — и беззвучно исчез. Василий Петрович неторопливо разлил янтарную жидкость по рюмкам. Руки его заметно тряслись.
— Что именно ты хочешь знать, Олег? — тихим и совершенно трезвым голосом спросил он.
— Вы поймите, — просто ответил я, — это ж не праздное любопытство! Я за бойцов своих беспокоюсь. И за Хозяйство. Я не знаю, что я хочу знать. Но почему-то уверен, что вы вот точно знаете — что мне нужно знать по этому поводу! Или неправ я?
Мамин ухватил рюмку, тяпнул, рукой подцепил с тарелки тонко нарезанную грудинку, хмуро глянул на меня:
— Пей!
Пить мне не хотелось, но противиться приказу Мамина я не мог. А коньяк был дивно хорош!
— Неужто настоящий? — восхитился я. Мамин криво усмехнулся:
— А ты чего думал, Олег? Настоящий. Юбилей всё-таки. Традиции. Генералы платят, прапорщики пьют... Должна же от них хоть какая-то польза быть, от генералов... А теперь скажи мне: есть у тебя в подразделении солдатик, который уж слишком на короткой ноге с Хозяйством?
Я вздрогнул: про тебя я Мамину ещё ничего не успел рассказать.
— Да, есть!
Мамин долго молча крутил в руках пустую рюмку. Потом решительно отставил её в сторону, глянул в упор:
— Ну, так вот что я тебе скажу, лейтенантище. Не пытайся понять, что и как происходит на Хозяйстве. Поверь мне: нихуя хорошего для тебя лично из этого не будет. Просто отнесись ко всему этому, как… скажем, к электричеству. Тебе ведь, по сути, похеру, как оно возникает. Важно лишь, что оно кофе тебе может сварить или квартиру ночью освещать. Если правильно им пользоваться — то никакой опасности, одна лишь благость. А вот если за провода оголенные хвататься — то тут и настанет тебе пиздец. Я понятно объясняю?
— Не, нихуя непонятно! — Я борзанул, сам наполнил рюмки и выпил, не дожидаясь Мамина. Бля, коньячище реально был охуенный, сроду такого не пробовал!
Мамин усмехнулся и махнул свою рюмку:
— Ладно. Скажу иначе, — уже вполне благожелательно продолжал он. — Тебе правильно объяснили: водится на Хозяйстве какая-то непонятная хуйня. Что это за хуйня — сейчас неважно. Нам важно понять, что с этой хуйнёй делать. Так ведь?
— Э… ну, в общем, да, — пробормотал я. Хотя мне очень хотелось — да и сейчас очень хочется! — понять, что это за хуйня.
— Так вот, — твёрдо молвил Мамин, ковыряя вилкой в закусках, — первое правило — бойца своего особенного без нужды не дёргай. Он — бессознательный интерфейс между тобой и хуйнёй этой. Если научишься правильно им пользоваться — будет всем вам счастье — и тебе, и солдатику твоему. И Хозяйству… А главное — не пытайся через него на хуйню давить — будет совсем плохо. Не любит хуйня этого вот. Это всё равно, что за оголённый провод хвататься…
Но... ты ведь про Веткина меня спрашивал? Да, понимаю я, о чём ты... Мы ведь тогда тоже сначала разобраться хотели, — тихо сказал Мамин. — Потом поняли, что не разберёмся. А ещё позже поняли вещь похуже: к хорошему быстро привыкаешь. Веткин с неисправностями разбирается на раз — ну, так и заебись! Веткин почти любого начальника уболтать может — ещё удобнее. И, если честно — мы, в какой-то момент, просто сели ему на шею… Червов только один ярился и возражал…
— А кто такой Червов?
— Начальник Второго отделения в то время. Скверный был мужик, но уж очень умный — раньше всех нас понял, чем всё может закончиться… Ладно не о нём сейчас… Ты, Олег, пойми — если всё рассказывать, мы до понедельника из «Тавриды» не выберемся…
Мамин помолчал, наполнил рюмки и лихо выпил, не чокнувшись.
— Ты знаешь, однажды я попросил Веткина кое-что устроить. По службе. Почти в шутку: «Веткин, ну, ты же всё можешь?»...
Он покрутил пустую рюмку в пальцах...
— Знаешь, короче сильно не ладили мы с начальником одного из отделов. Он специалист реально было хороший. Но, как человек, и правда был говно. И то, что он от нас требовал... ну это было откровенное издевательство. Вот тогда всё это и случилось...
Я даже не очень понимал, что именно я прошу. Просто брякнул как-то в сильном раздражении: «Хули ты пялишься, на меня, Веткин? Не заебала тебя вся эта хуйня? Я ведь знаю, что ты всё это можешь разрулить? Ну, так давай! Порадей за родимый Отдел!»
И... он порадел... Все были в ахуе. Э, нет-нет: внешне всё выглядело как несчастный случай, комар носа не подточит... Но... я-то знал!.. Я-то знал...
— Так может, это просто случайность какая-нибудь была? — отважно вякнул я. Мамин одарил меня жутким тоскливым взглядом:
— Да нет, Олег… не случайность… Тем более, что вскоре после этого Веткин словил меня в укромном местечке, глянул мне в очи и мрачно сказал: «Петрович, больше меня о таком не проси. В следующий раз могу ведь и не остановиться». И как-то уж очень явственно прочитал я тогда ужас в его глазах… Ужас перед той силой, которой он владел… Ну — или она им владела… И дикую, несокрушимую мощь той силы…
Вот тогда я и понял, что мы заигрались. Заигрались с тем, чего не понимаем...
Зрачки его страшно расширились, лицо окаменело, и я даже не сразу смог ответить, парализованный каким-то хтониченским ужасом, что нагнал на меня Мамин.
— Бля! Ну охуеть! — зло вякнул я, очухавшись от наваждения. — Нормально вы мне тут заяснили! И что же мне теперь с моим солдатом делать? Сразу придавить — или как?
Мамин косо глянул на меня — с каким-то, даже, сожалением:
— Беречь. Слушать. Не считать дураком. И никогда не заставлять его лезть туда, куда он сам не хочет. Мы вот, в своё время, с Веткиным палку перегнули — это ж так удобно было: Веткин решит, Веткин разберётся… Слишком дохуя ответственности на парня скинули… Может, поэтому так всё херово и закончилось…
Так что — приглядывай, помогай, защищай. Хотя, думаю, защитить его и без тебя есть кому…
А что касается посланий от Веткина… Знаешь, лейтенантище — эта легенда в части почти тридцать лет живёт. Все о ней знают. Очень возможно, что рапорт этот вот твой — чей-то прикол. В конце концов, почерк подделать не очень сложно. А ребяток-то в часть нашу всегда очень сообразительных набирали…
Но мой тебе настоятельный совет: лучше перебдеть. Потому что если монсеньор Веткин действительно соизволил о чём-то предупредить — к этому нужно относиться предельно серьёзно! И шутить от своего имени он не позволяет.
Я не выдержал:
— Бля, Василий Петрович! Так это чего же такое? То есть призрак Веткина взаправду по Хозяйству шляется?
Мамин вдруг рассмеялся. Смеялся он долго и искренне. Потом, всё ещё посмеиваясь, разлил по рюмкам коньяк и подмигнул:
— Слышь, Олег ты мой Олежка! Я тебе уже всё сказал, что мог сказать. И даже больше... Так что давай стукнем чашу с чашей дружно — да и расстанемся!
Ну что ж — стукнулись мы чашами, да и расстались…
Олежка примолк. Снаружи вдруг раздались какие-то глухие, мощные удары.
— Ванюха, похоже, ствол вскрывают! — лейтёха подорвался, попытался вскочить, ёбнулся о полку стеллажа, ойкнул и завалился обратно.
— Слышь, Олег, ты не суетись, — урезонил его Ванюха. Кислород экономь. Чуешь, как душновато уже сделалось? Давай-ка, дёргайся поменьше.
В темноте было слышно, как надрывно работает побитая пожаром вентиляция. Потом снаружи раздались три глухих удара — таких сильных, что на полках звякнули железяки.
— Наши? — тихо спросил Ванюха.
— Может быть. А может, Старый опять чего-то банкует…
Они подождали. Больше ударов не было.
— Ладно, — проговорил Олежка. — Короче, после «Тавриды» я стал за тобой приглядывать. Ну, Ванька, ты ведь и сам знаешь — есть почему за тобой приглядеть. Тот же цветник на верхней посадочной. Вот скажи честно — оно нахуй тебе надо было?
— Да не знаю я! — абсолютно честно ответил Ванюха. — Захотелось — и всё! Может, я вообще огородник какой-нибудь по натуре?
— Вот-вот! Так что — не следил я за тобой, а именно присматривал. К рапортам твоим я всегда относился предельно серьёзно. И это от многих бед нас уберегло — вспомни только случай с аккумуляторной...
Мамин советовал научиться тобой пользоваться. А я тогда решил, что втёмную использовать тебя не стану, не люблю я таких раскладов. Так что на устранения я тебя без нужды не гнал, с вопросами не лез, ждал, когда сам расскажешь…
И всё было более-менее ладно, пока мне ротные фотку ту не принесли. Ванька, ты вообще понимаешь, как это для меня выглядело: «Тащ лейтенант, мы тут срок себе принесли — извольте видеть!»
Ну, ладно, ладно — за одну фотку сейчас уже не посадят, но всё-таки. А принесли они мне её уже после того, как трое из них разом в медчасть угодили. Кстати, ты знаешь — почему?
— Ну… догадываюсь.
— Вот-вот!.. Пришли они такие тихие, трезвые, очень-очень вежливые. Показали лишнего ефрейтора. Спросили, что делать. Нормально, да?
Вот тогда я тебя и вызвал на разговор. А ты, безо всякой подсказки, сказал, как зовут этого ёбаного ефрейтора…
Ты знаешь, рациональность мышления очень тяжело перебить. И я, честно сказать, до последнего считал, что это какой-то суперрозыгрыш или ещё какое-нибудь подобное дерьмо. Ну, не способен нормальный разум всё это воспринимать! Я даже сейчас ещё подумываю — а не разыграл ли ты меня, Космонавт?
Ванька искренне расхохотался:
— Да-да! Олег, это всё мой розыгрыш, бля! И пожар я устроил, и ефрейтора, и всё прочее!
— Да ладно тебе, Ванька, не злись… Но ведь реально крыша едет, если обо всём этом задуматься…
— Так ты и не задумывайся!
— А как тогда жить — если не задумываться?
— А ты водки меньше пей!
— О, бля! Ванька, давай выпьем! Сало ещё осталось?
— Ну… вроде — да. Давай!
Они выпили, матерясь и проливая в темноте водку.
— Слушай, Олег!..
— Слушаю! Вещай!
— Бля, я серьёзно…
— Ну, давай серьёзно!
— Так кто он всё-таки — Макс или Старый?
Олежка долго молчал.
— Не знаю, Вань. Может, Макс. Может, это Хозяйство говорит его голосом. А может, за тридцать лет всё уже перепуталось нахуй, и они сами теперь уже не знают, где кончается один и начинается другой… Но сегодня, кто бы это ни был, он был за нас… Аминь!
Вентиляция снаружи к тому времени уже совсем разухарилась, гудела на славу. Металл люка быстро остывал. Где-то снаружи были слышны глухие удары и какая-то возня — спасатели пробивались в ствол.
И тут — непонятно почему! — то ли от выпитой водки, то ли просто от переутомления, Ванюхе вдруг стало тепло и спокойно. И в ушах вдруг словно бы прозвучала короткая музыкальная фраза:
— Ты-ты-ды-дын! Тын-дын-дын! А потом был ещё голос. Хрипловатый, но приятный. И откуда-то знакомый:
How I wish, how I wish you were here We're just two lost souls Swimming in a fish bowl Year after year Running over the same old ground What have we found? The same old fears Wish you were here
Ванюха долго лежал в темноте, заворожённый уже знакомым мотивом. Наверное, от духоты и недостатка кислорода у него начались галлюцинации… Он преувеличенно ясно слышал, как сослуживцы-спасатели бегут по маршам ствола. Слышал приглушённые крики, топот, возню.
И вдруг прямо здесь, внутри, кто-то принялся мощно долбить какой-то железякой по полотну гермолюка — явно, чтобы привлечь спасателей. Удары гулко ушли наружу, в ствол.
Блин, Олежка, что ли очухался? Ванюха нашарил фонарь, включил…
Олежка лежал на стеллаже, неловко подвернув под себя руку. Дышал тяжело. Ванюха потряс его за плечо:
— Олег, ты жив?
Лейтёха что-то невнятно пробормотал и снова обмяк. Бля, а кто же тогда колотит по лючку — отсюда, изнутри?
Ванюха направил фонарь на гермолюк. Луч прошёлся по жёлтому металлическому полотну — и удары тут же прекратились. Зато снаружи раздалось лёгкое дробное постукивание — азбука Морзе, что ли?
А потом заскрипели засовы и застучали по полотну стальные пальцы ригелей…
И тогда Ванюха опустился на пол и расплакался, как ребёнок…
И люк распахнулся. Жарко и душно пахнуло гарью. В глаза ударил яркий свет мощных фонарей. Ванька зажмурился, прикрыл глаза ладонью. Ввалились его сослуживцы — в новомодных гермокостюмах, выглядящих как космические скафандры. Мгновенно нацепили кислородные маски и на него, и на Олежку.
— Вы тут как? — голоса через мембраны гермокостюмов звучали неестественно и смешно.
— Ну... вроде, нормально!
Олежка, матерясь, отбивался от спасателей, пытавшихся стащить его со стеллажа.
— А с лейтенантом что не так?
— Да водки он, сука, нажрался…
— Чего-чего?! Вы совсем тут охуели? Мы их спасаем, а они — водку жрут!
— Блядь, а что нам ещё было делать? — обиделся Ванюха. — Трезвыми помереть?
Кто-то из спасателей посветил Олежке в лицо фонарём:
— Просыпаемся, тащ лейтенант, просыпаемся! Пора на выход!
— Да вы кто такие, суки?
— Дед Мороз и Снегурочка! — зло ответствовал огнеборец.
— Олег! Вставай, блядь! Нас спасли! — рявкнул Ванюха, да так, что даже спасатели приужахнулись.
— Кто? Что? Меня? Меня спасли? Да вы охуели тут все, что ли?!
Снаружи раздался злой, узнаваемый даже через мембрану, голос Васильцева:
— Хорош пиздеть! Тащите их оттуда!
Заслышав глас начальства, Олежка присмирел, позволил стащить себя со стеллажа и сопроводить к лестнице. Но пихать себя в люк не позволил:
— А ну, руки убрали! Я офицер, между прочим!
— Лезь давай, офицер! — пробурчал кто-то из огнеборцев.
Олежка поставил ногу на первую ступеньку, некоторое время внимательно её разглядывал, словно впервые видел лестницу, затем поднялся ещё на одну.
— Во, — гордо сказал он. — А вы боялись.
Но на третьей перекладине нога его — вот сука такая! — соскользула. Олежка повис на руках и яростно заматерился.
— Держите его! — крикнул кто-то снаружи.
— Не надо меня держать! — возмутился лейтёха. — Я сам!
Кое-как его протащили через люк. Уже снаружи он снова начал доказывать, что совершенно трезв, способен идти самостоятельно и вообще является командиром ВПК. Судя по гвалту наверху, лейтенанту слегка надавали по сусалам, после чего он и притих. Потом сверху крикнули:
— Космонавт, бля! Вылазь давай!
Тогда Ванюха встал, вскарабкался по короткой металлической лестнице, выбрался из лючка на страшно выгоревший лестничный марш — и, прощаясь, приложил ладонь к ещё тёплому полотну гермолюка:
— Спасибо тебе, Старый!
А из бархатной черноты Тринадцатого люка отчётливо и усмешливо ответил знакомый голос:
— Бывай, Космонавт!
Небольшое послесловие
Оригинальный рассказ «Старый и Космонавт» был оммажем повести «Второй», в которой, помимо всего прочего, подробно излагалась история ефрейтора Макса Веткина. Для тех, кто читал эту повесть, рассказ «Старый и Космонавт» выглядел логически законченным забавным сувениром. Никто не ожидал, что этот текст получит некоторое распространение и собственных читателей.
Однако повесть «Второй» до сих пор полностью не опубликована, и нет уверенности, что она вообще когда-нибудь будет опубликована.
Поэтому и был написан «Тринадцатый лючок» — чтобы хоть немного рассказать нашим нежданным читателям историю ефрейтора Макса Веткина.
Project-53, Андрей Ветров (ChatGPT)