Меня зовут Бибигон Лясков. То, что я расскажу, никогда не попало в эфир, а записи того дня, скорее всего, уничтожены или гниют в спецхране Останкино.
Все началось как обычная поездка на съемки «Поля Чудес». Знаете этот специфический запах телестудий? Пыль, нагретый пластик и легкий озон. Но в тот день в Первой студии пахло иначе. Тяжелым, влажным паром, как в бане, где вместо березовых веников решили сварить что-то живое.
Я сидел в массовке, стараясь искренне улыбаться на камеру. Якубович привычно шутил, барабан весело пощелкивал. Но духота становилась невыносимой. Софиты будто сфокусировались на одном месте — прямо справа от меня. Я повернул голову, чтобы пожаловаться соседу на жару, и мой крик застрял в легких комом льда.
Рядом со мной не было человека. На кресле сидело нечто, что еще несколько минут назад, вероятно, было зрителем. Сейчас это был скелет. Но не сухие белые кости из кабинета биологии. Это были желтоватые, пористые останки, охваченные невидимым огнем. От них исходил жуткий жар, а кости были покрыты слоем горячей, пульсирующей влаги, которая шипела и стекала на пол. Скелет был настолько горячим, что воздух вокруг него дрожал, а ткань сиденья под ним начала обугливаться.
Я вскочил, опрокинув стул. Музыка мгновенно оборвалась. Смех в зале выключили, как по щелчку тумблера.
Леонид Аркадьевич медленно, с каким-то механическим хрустом в шее, повернулся ко мне. Его лицо выглядело серым, изможденным.
— Бибигон... — произнес он тихим, лишенным эмоций голосом. — Что тебя так напугало в нашей гостеприимной студии?
Я, задыхаясь, указал пальцем на дымящийся остов соседа.
— Там... там покойник! Он кипит! Смотрите!
В ту же секунду произошло невероятное. Вся студия — сотни людей, декорации, горы подарков — мгновенно «остыла». В буквальном смысле. Температура упала до арктического холода, стены покрылись инеем, а софиты потускнели, испуская тусклый, мертвенный свет. Весь зал замер в неподвижности, превратившись в музей восковых фигур.
Якубович посмотрел на скелет без тени удивления. Он просто кивнул кому-то в темноту кулис. Из теней вышли двое рабочих в серых безликих комбинезонах. Они молча, профессиональными движениями подхватили раскаленные останки, погрузили их на тележку и быстро укатили вглубь коридоров Останкино.
Как только дверь за ними захлопнулась, студия снова «ожила». Зал зааплодировал, музыка заиграла с того же такта, будто ничего не произошло. Но Якубович уже не был прежним.
Я увидел, как его фигура начала двоиться. За его спиной проступил высокий, полупрозрачный силуэт. Знакомые очки, характерные усы, взгляд, полный холодной решимости. Это был дух Влада Листьева. Призрак первого ведущего буквально втек в тело Якубовича, заставляя его выпрямиться и замереть.
Глаза Леонида Аркадьевича закатились, став абсолютно белыми. Он подошел к барабану и крутанул его с такой нечеловеческой силой, что лопасти превратились в сплошное серое пятно.
Барабан вращался долго. Слишком долго. Звук трещотки сменился низким гулом, от которого заложило уши. Когда движение начало замедляться, я увидел, что все привычные сектора исчезли. На ленте остался только один символ — изображение длинного, древнего меча, покрытого бурыми пятнами.
— Сектор «Меч»! — выкрикнул Якубович. Но это был не его голос. Это был голос Листьева, доносившийся будто из глубокого колодца. — Игрок, выбирайте свою участь!
В этот момент свет в студии окончательно погас, и в полной темноте я услышал, как сотни зрителей одновременно повернули головы в мою сторону.