Показания обвиняемого Филиппа Ван де Велде.
Зал №3 Международного трибунала ООН, Женева. Стенограмма заседания.
В этом зале слишком чисто. Накрахмаленные воротнички судей, безупречный шведский паркет, стерильный воздух из кондиционеров. Он ничем не пахнет. В Мтумбе — столице Баконго — воздух был живым, липким и тяжёлым. Он пах пережаренным пальмовым маслом, гниющими на жаре фруктами, дешёвым выхлопом армейских «дизелей» и… железом. Когда солнце раскаляет пропитанную кровью землю до сорока градусов, в воздухе отчетливо пахнет ржавым, сладковатым железом.
Вы спрашиваете меня, господин председатель, с чего всё началось? С моей собственной глупости. Май 1974 года. Если бы я мог вернуться в тот день, когда почтальон принёс мне конверт с официальным гербом Республики Баконго, я бы засунул свои руки в промышленный шредер. Только бы не подписывать этот проклятый контракт.
Я ведь был просто амбициозным журналистом из Антверпена. Фламандцем, который не очень уверенно, с грубым акцентом говорил по-французски. Но Министерству информации Баконго — бывшей бельгийской колонии — требовался, как они выразились, «европейский лоск» для вечернего радиовещания. Хорошие суточные, контракт на два года, экзотика. Что могло пойти не так?
Первая неделя в Мтумбе была сонной, ленивой и совершенно спокойной. Я обживал студию государственного радио «Голос Баконго». По вечерам пил ледяное пиво «Примус» на веранде отеля, смотрел на мутную реку и слушал, как местный парень, мой звукорежиссёр Тома, весело крутит в эфире старый колониальный джаз. Страна казалась бедной, но мирной.
А ровно через семь дней, в ночь с четверга на пятницу, мир закончился.
Я проснулся от того, что кровать подпрыгнула. Окна задрожали от глухого, утробного стука — это работали крупнокалиберные пулемёты. Полковник Жан Варабе брал власть. К утру всё было кончено. Старого президента Мбабу расстреляли прямо в пижаме на заднем дворе дворца, а по улицам Мтумбы поползли танки.
Я в панике бросился к бельгийскому посольству, но наткнулся на колючую проволоку и солдат с автоматами. На моих глазах французский военный атташе попытался возмутиться — ему просто размозжили череп прикладом прямо через открытое окно машины. Аэропорт заблокировали. Вылеты прекратились. Железный занавес джунглей захлопнулся.
В субботу утром за мной пришли. Два офицера Службы государственной безопасности (СГБ) в глухих чёрных очках вывели меня из номера под руки. Привезли на радиостанцию. В кабинете директора уже сидел новый человек — майор Нголо. На его столе лежал пистолет, а в углу капал неисправный кондиционер.
— Вы остаётесь, господин Ван де Велде, — сказал он, даже не глядя на меня. — Вы — гражданин Бельгии. Ваше присутствие в эфире — это доказательство для Европы, что у нас всё спокойно. Полковник Варабе очень ценит стабильность. Вот текст. Комендантский час, комендантский час, комендантский час. Читайте.
Я сглотнул ком сухой слюны. В затылок мне смотрел ствол автомата стоявшего за спиной гвардейца. Я подошёл к микрофону, включил тумблер и прочитал. Я успокаивал себя тем, что это просто технический текст. Что это временно. Что через пару дней Брюссель меня вытащит. Господи, какой же я был дурак.
Через три недели я попытался взбунтоваться. Тихо, по-европейски. Нголо принёс методичку: забастовку докеров в порту нужно было назвать «вооружённым мятежом террористов, купленных ЦРУ». Читая текст в прямом эфире, я слегка изменил слова. Вместо «вооружённые бандиты» я сказал «недовольные рабочие». Мне казалось, это тонкая, безопасная журналистская правка.
Я не успел даже снять наушники. Дверь студии выбили. Меня швырнули лицом в пол, заковали в наручники и поволокли в машину.
Меня привезли во дворец полковника Варабе. Но не в кабинет, а в подвал. Там было темно, пахло сыростью, экскрементами и тухлым мясом. Посреди комнаты под яркой лампой стоял железный стул. К нему колючей проволокой был примотан Пьер Мумба — главный редактор единственной оппозиционной газеты, которую закрыли в первый день переворота.
Сам полковник Варабе сидел в углу, в глубоком кожаном кресле, и медленно потягивал коньяк. На нём был идеально отутюженный камуфляж.
— Присаживайтесь, Филипп, — ласково, на безупречном французском сказал Варабе. — Вы ведь приехали учить нас журналистике? Вы любите точные формулировки? Пьер тоже их любил. Смотрите внимательно. Это урок редакционной политики Баконго.
Двое солдат в прорезиненных фартуках подошли к Мумбе. У одного в руках были тяжёлые кузнечные клещи, у другого — паяльная лампа.
Я попытался закрыть глаза, но Варабе резко рявкнул:
— Смотреть! Если ты отвернёшься, они привезут сюда твоего звукорежиссёра Тома. И его малолетних сестёр. Смотри, белый человек!
И я смотрел. Я смотрел все сорок минут. Я видел, как паяльной лампой жгли пах Мумбы, как чёрная, обугленная кожа лопалась, обнажая жёлтый жир. Я слышал крик, который сначала заложил мне уши, а потом превратился в булькающий, свистящий хрип, когда клещами ему начали один за другим вырывать зубы вместе с кусками челюсти. В конце они начали снимать с него кожу живьем, полосами, начиная с плеч. Мумба умер где-то на середине. Его кровь струилась по цементному полу и текла прямо к моим ботинкам.
Варабе поднялся, допил коньяк и посмотрел на меня. Я сидел на стуле, парализованный ужасом, меня крупно трясло, а из глаз текли слёзы.
— Надеюсь, ты извлёк уроки, сынок? — тихо спросил он. — А теперь — свободны. Ребята, проводите господина Ван де Велде. Только аккуратно. Руки и лицо не трогать. Ему завтра в эфир.
В коридоре солдаты избили меня. Били профессионально, тяжёлыми армейскими ботинками по почкам, печени и животу. Я катался по полу, захлёбываясь собственной рвотой и желчью, а они смеялись. Под утро меня, полуживого, выбросили из грузовика прямо у крыльца радиостанции.
Этот кошмар сломал меня, но внутри ещё теплился остаток человеческого достоинства. В августе режим Варабе решил запустить еженедельный блок новостей на голландском языке — полковник пытался привлечь фламандские компании для тайного вывоза алмазов. Офицеры СГБ за стеклом не знали голландского. Для них это был просто набор гортанных звуков.
Я решил использовать шифр. Вплетал в скучные экономические сводки старые фламандские идиомы и фразы, которые наши подпольщики использовали во время нацистской оккупации в Антверпене.
«Погода на севере Баконго ухудшается, — читал я ровным, спокойным профессиональным голосом, глядя прямо в глаза майору Нголо за стеклом. — Птицы в клетках поют громко, но крылья их сломаны под корень. Зима будет тёмной. Нам очень не хватает прохладного ветра с Шельды. Нам здесь слишком жарко».
Это был зашифрованный крик: «Я в заложниках, меня заставляют работать под пытками, спасите». Любой аналитик в Брюсселе, слушающий перехват, должен был это понять. Я ждал неделю. Две. Месяц. Ничего. Ноль. Официальная Бельгия промолчала. Как я узнал позже, Брюссель просто не хотел портить отношения с Варабе из-за концессий на добычу урана. На мою жизнь им было плевать. Насчёт шифра ничего не понял режим здесь, но его проигнорировал и Брюссель. Я был абсолютно один.
А осенью начался настоящий ад. На площади перед радиостанцией собралась огромная демонстрация — студенты, женщины, рабочие. Они требовали хлеба. Варабе вывел против них танки и особые отряды гвардии.
Я сидел в наушниках, когда Нголо приказал открыть каналы внутренней связи. Я слышал всё в прямом эфире. Стрёкот пулемётов. Звук разрывающихся плотских тканей. Давку. Крики девчонок, которых давили гусеницами БТР. Это была не попытка разгона. Это была тотальная бойня. Не выжил никто. Вообще никто. Всех, кто пытался бежать, добивали в переулках. Площадь превратилась в огромный мясной цех.
Через полчаса Нголо швырнул мне на пульт лист бумаги. Чернила ещё размазывались. На листе лежал его пистолет «ТТ».
— Включай микрофон, Филипп. И не дай Бог твой голос дрогнет.
Я включил тумблер. Загорелось красное табло ON AIR. И я заговорил. Мой голос был чистым, уверенным, профессиональным.
— Говорит Мтумба, Голос Баконго. Сегодня доблестные силы правопорядка ликвидировали гнусную провокацию вооружённых террористов и предателей Родины, направляемых иностранными спецслужбами. Бандиты пытались дестабилизировать обстановку, но получили достойный отпор. Граждане Баконго выражают глубокую благодарность Отцу Нации, полковнику Варабе, за спасение страны…
Когда я выключил тумблер, я бросился в туалет. Меня рвало кровью — от постоянного животного страха открылась язва. Но текст был прочитан идеально.
После этого меня стали возить на «репортажи». Варабе хотел, чтобы европеец задокументировал его «гуманитарную миссию» на севере страны, где начался геноцид племени ба-лали.
Я видел это своими глазами. Я видел рвы длиной в сотни метров, заполненные детскими телами со вскрытыми животами. Видел деревни, где людей запирали в соломенных хижинах и сжигали заживо под весёлый смех пьяных солдат. Я зажимал нос от невыносимого сладковатого запаха горящего человеческого жира, а майор СГБ тыкал мне в лицо микрофон: «Записывай!».
И я записывал. Я возвращался в студию и читал: «В северных регионах успешно продолжается модернизация аграрного сектора. Правительство распределяет земли среди лояльных граждан, ликвидируя вековую отсталость…» Я отбеливал геноцид. Я делал это каждый день.
В какой-то момент в 1976 году во мне что-то окончательно сдохло. Сработал чертов, уродливый инстинкт самосохранения. Я понял, что спасения не будет, и… принял правила игры. Чтобы не сойти с ума от ужаса, я стал частью этого ужаса. Я перестал ждать методички от Нголо — я начал писать их сам. Мой слог стал изящным, агрессивным, бьющим наотмашь. Я стал главным рупором тирании.
Варабе приблизил меня. Я стал завсегдатаем его ночных банкетов во дворце. Я сидел в белом дорогом костюме по правую руку от диктатора, пил его шотландский виски, курил его кубинские сигары и искренне смеялся над его шутками. Вокруг нас на столах лежали горы еды, а за стенами дворца люди ели кожаные ремни и дохлых крыс, потому что в стране начался страшный голод.
Варабе сошёл с ума от паранойи и кокаина. Он втянул страну в безумную войну с соседней Республикой Джангали. Вокруг меня каждый день исчезали люди — министры, генералы, вчерашние друзья по банкетному столу. Сегодня мы пьем виски, а завтра его стул пуст, и я знаю, что сейчас его ломают в подвале. Я работал ещё сильнее, кричал в микрофон ещё яростнее, чтобы доказать свою верность. На радио приходили мешки похоронок, а я с сигарой в зубах объявлял о «великих, сокрушительных победах нашей армии». В городе отключили воду и свет, генераторы работали только на радиостанцию. «Голос Баконго» не должен был умолкать, даже если страна умирала.
Конец наступил быстро. Война была проиграна. Джангалийские войска прорвали фронт и начали стремительное контрнаступление. В октябре 1976 года они вышли на окраины Мтумбы.
Здание радиостанции штурмовали не солдаты, а разъярённая толпа местных жителей и мародёров. Майор Нголо застрелился прямо в коридоре у меня на глазах — пуля вышла через затылок, забрызгав стену серыми мозгами. Полковника Варабе, как я узнал позже, растерзала собственная охрана при попытке сбежать с мешками золота.
Я забаррикадировал тяжёлую, обшитую кожей дверь студии. Сидел на полу, обняв колени, и слушал, как снаружи топорами и ломами крушат здание. Дверь студии начали рубить. Я зажмурился, приготовившись к тому, что меня разорвут на куски.
Но дверь рухнула, и в комнату вошли солдаты в белых касках. ООН. Контингент по поддержанию мира. Бельгийский капрал увидел меня, испуганного, бледного, и крикнул на голландском: «Живой! Ты бельгиец?».
Я упал перед ним на колени. Я рыдал, размазывая грязь по лицу, целовал его пыльные берцы и кричал: «Я спасён! Господи, я спасён! Вы пришли!» Я думал, что мой ад закончился.
Филипп замолчал. Он тяжело дышал, вцепившись трясущимися руками в края трибуны. На лбу выступили крупные капли пота.
Председательствующий швед медленно снял очки, переглянулся с остальными судьями и сухо постучал молотком.
— Суд выслушал ваши показания, господин Ван де Велде. В связи с открывшимися обстоятельствами и детальным описанием условий вашей работы, трибунал выносит следующее решение. Первоначальное обвинение, заведомо вменявшее вам прямое, осознанное и добровольное участие в военных преступлениях режима Варабе, снимается.
Филипп судорожно, со свистом выдохнул. На его измождённом лице появилась слабая, безумная улыбка.
— Однако, — резко оборвал его судья, — ваше дело переводится в отдельное, новое производство. Следствию предстоит детально установить степень вашей личной вины в пропаганде геноцида, а также юридически подтвердить или опровергнуть факт того, действительно ли вы находились в статусе заложника под непреодолимой угрозой для жизни. До окончания этого разбирательства вы остаётесь под стражей.
В первом ряду зала заседаний раздался глухой удар — это кулак мужчины в строгом дорогом костюме врезался в деревянный барьер. На ногах стоял официальный представитель нового революционного правительства Баконго. Его лицо потемнело от ярости, глаза налились кровью.
— Это возмутительно, господин председатель! — выкрикнул дипломат, едва сдерживая дрожь гнева. — Какое новое производство?! Этот человек — голос палача Варабе! Его грязный язык два года оправдывал уничтожение моего народа! Наше правительство и миллионы граждан Баконго требуют немедленной казни этого коллаборациониста! Вы прячете чудовище за юридическими формальностями!
Судья строго ударил молотком:
— Призовите к порядку представителя Баконго. Международный трибунал руководствуется исключительно правом, а не вашими эмоциями. Решение принято. Заседание закрыто.
Охранники ООН в белых перчатках аккуратно взяли Филиппа под руки, уводя из зала. Филипп обернулся. Представитель нового правительства Баконго больше не кричал. Он стоял неподвижно, застегнув пиджак, и смотрел на Филиппа леденящим, мёртвым взглядом. Затем он медленно поправил галстук и едва заметно, одними губами, произнес: «Мы помним твой голос, белая свинья».
Но Филиппу было уже всё равно. Главное — закон был на его стороне.
Год спустя. Антверпен, Бельгия.
Прошёл ровно год. Международный трибунал в Женеве после долгих разбирательств полностью оправдал Филиппа Ван де Велде, признав, что он действовал в условиях непреодолимого давления и физического принуждения.
Филипп вернулся в родной Антверпен. Он жил тихой, незаметной жизнью в небольшой квартире на окраине города, получал скромное пособие, почти не выходил на улицу и никогда, ни при каких обстоятельствах не включал радио. Он пытался забыть. И ему казалось, что закон защитил его.
Да вот только закон защищал Филиппа лишь в стерильных залах Женевы и Брюсселя. А у революционного правительства Баконго была слишком хорошая память на лица. И на голоса.
Вечерний туман лениво полз по узкой улочке Мюзеумстраат. Филипп возвращался из продуктовой лавки, неся в руках бумажный пакет с хлебом и молоком. Он шёл быстро, подняв воротник пальто, испуганно шарахаясь от каждой проезжающей машины. Старая паранойя так и не ушла.
На противоположной стороне улицы, в тени старого платана, стоял неприметный серый «Опель». Внутри салона было темно, пахло дешёвым табаком. На передних сиденьях сидели двое мужчин. Их чёрная кожа почти сливалась с полумраком салона.
— Это он? — тихо спросил тот, что сидел за рулем. Его звали Винс.
— Он, — ответил пассажир по имени Джулс, сверкнув белками глаз. Он держал в руках настроенный радиоприемник, из которого доносился едва слышный шум помех. — Я узнаю эту сутулость. И эту трусливую походку. Женева умыла руки, но Мтумба требует расчёта.
Джулс потянулся к заднему сиденью и достал тяжёлый сверток. Развернув маслянистую ветошь, он извлёк два пистолета Beretta 92. Щелкнули затворы, загоняя патроны в патронники.
— Работаем быстро, — скомандовал Джулс, открывая дверцу. — Как учили в лагере.
Филипп уже подходил к двери своего подъезда, судорожно звеня ключами в кармане. Его пальцы, как обычно, тряслись. Вдруг сзади раздались быстрые, тяжёлые шаги по влажному асфальту.
Филипп замер. Сердце бешено заколотилось в груди, обдав тело ледяной волной. Этот ритм шагов… так ходили патрули СГБ в Мтумбе.
Он медленно, с ужасом повернулся. Из тумана вынырнули две высокие чёрные фигуры в тёмных плащах. В руках у обоих тускло блеснула вороненая сталь массивных пистолетов с глушителями.
— Господин Ван де Велде? — тихо, с мягким африканским акцентом спросил Джулс.
— Я… я… нет, вы ошиблись… — заикаясь, прошептал Филипп, роняя пакет с продуктами. Бутылка молока разбилась об асфальт, белая лужа начала растекаться по камням, точь-в-точь как кровь Мумбы в подвале дворца.
— О нет, Филипп. Твой мерзкий голос мы не перепутаем ни с чем, — улыбнулся Винс. — Передавай привет полковнику Варабе.
Филипп открыл рот, чтобы закричать. Чтобы издать тот самый крик, который он зажимал в себе два года в радиостудии. Но не успел.
Раздалась серия глухих, хлёстких хлопков.
Тяжёлые девятимиллиметровые пули «Беретты» одна за другой ударили Филиппу в грудь и живот, ломая рёбра и разрывая внутренности. Его швырнуло спиной на кирпичную стену дома. Он медленно сполз по ней, оставляя густой бурый след.
Джулс подошел ближе, наклонился над хрипящим, дергающимся в агонии журналистом и сделал последний, аккуратный выстрел точно в подбородок. Пуля раздробила челюсть и вошла в мозг. Тот самый язык, который два года отбеливал геноцид, оказался разорван в клочья.
Винс достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, прижал его кирпичом рядом с телом Филиппа, и оба мужчины растворились в густом бельгийском тумане. Через минуту «Опель» тихо тронулся с места и исчез.
Вырезка из утренней газеты «De Standaard», 28 октября 1977 года.
«КРОВАВАЯ РАСПРАВА В АНТВЕРПЕНЕ: УБИТ СКАЗАЛЬНО ИЗВЕСТНЫЙ ЖУРНАЛИСТ»Вчера поздно вечером на Мюзеумстраат был обнаружен труп 42-летнего Филиппа Ван де Велде, бывшего бельгийского журналиста, который месяц назад был полностью оправдан Международным трибуналом ООН по делу о пропаганде режима Варабе в Баконго.По заявлению полиции, нападение носило характер спланированной заказной казни. В тело погибшего было выпущено шесть пуль. Нападавшим удалось скрыться, полиция Антверпена не располагает зацепками.*Рядом с телом убитого полиция обнаружила записку на французском языке. На ней было написано всего одно предложение: «Голос Баконго наконец-то замолчал». Очевидно, за убийством стоят спецслужбы нового революционного правительства африканской республики, отказавшиеся признать оправдательный вердикт европейского суда. Следствие продолжается…*