Сорок лет. Они отмечали эту дату не как победу, а как красивый, ровный шов, аккуратно скрепивший две жизни в одно целое. Дети, внуки, друзья — все говорили одно и то же: «Вы — эталон», «На вас равняемся», «Такую любовь пронести через годы — чудо». Игорь и Марина улыбались, благодарили, целовались по просьбе для фотографий. Их дом был полон света, смеха, запаха праздничного пирога и дорогих духов. Со стороны это выглядело как идеальная картина счастья, нарисованная к юбилею.
Но только они двое знали, что несут этот идеал как тяжелый, изумительно выделанный ларец, внутри которого давно пусто. Дети выросли и улетели в свои миры, где были свои заботы. Внуки звонили по видеосвязи на день рождения, их пиксельные лица на экране были милы и бесконечно далеки. Друзья понемногу начинали уходить — кто в другой город к детям, кто в небытие. Мир, который они строили и обживали сорок лет, тихо выцветал, как старая дорогая фотография.
Жизнь стала им в тягость не потому, что была плоха. А потому, что была прожита. Все цели достигнуты, все билеты использованы. Осталось лишь тиканье часов, новости по телевизору, таблетки от давления и молчаливое ожидание того дня, когда один из них окажется у постели другого, беспомощный перед лицом инсульта или немощи. Они боялись не смерти. Они боялись
существования. Боялись стать обузой, воспоминанием в тягость, парой стариков, за которыми нужно убирать.
Когда последний гость, их старший внук, обняв их на пороге, сказал: «Вы — мои герои, я хочу такую же семью», — и скрылся в лифте, они переглянулись. И в этом взгляде не было грусти. Было понимание. Решение, созревшее давно, наконец обрело свою тихую, неотвратимую дату.
Они стали собираться без суеты, как собирались сотни раз. Сортируя не жизнь, а снаряжение. Никаких предсмертных записок, раздачи вещей — это было бы театром для других, а этот путь был только для них двоих. Игорь проверил спальники — старые, пуховые, легшие по форме их тел. Марина собрала аптечку — на всякий случай.
На следующее утро они оставили ключи под ковриком, отправили детям короткое сообщение: «Уехали на природу, связи может не быть. Не волнуйтесь. Целуем». И сели в свой старенький, видавший виды внедорожник. Ехали не на юг, к морю, куда ездили с детьми. Они ехали на север, в тот самый лес, где сорок лет назад, будучи студентами, заблудились и провели три дня, которые определили всё. Там началась их любовь.
Дорога заняла день. Они почти не говорили. Просто держались за руки, пока Игорь вел машину. Смотрели на мелькающие за окном леса, поля, знакомые до боли повороты. Это было прощание с пейзажем их жизни.
Они зашли глубоко, как в молодости, неся рюкзаки. Ноги помнили дорогу, хотя тропа заросла. И вот она — поляна. Та самая. Окруженная высокими соснами, спускающаяся к озеру, вода в котором была черной и зеркальной. Ничего не изменилось. Только они.
Действуя в слаженном, привычном ритме, они разбили лагерь. Игорь, чуть тяжелее дыша, наколол дров. Марина, ловко орудуя топориком себе в помощь, поставила палатку — большую, армейскую, ту самую, в которой когда-то впервые признались друг другу в любви. Они разожгли костер. Запах дыма и хвои был самым древним и дорогим парфюмом. Сварили походную кашу с тушенкой — ту самую, «со слезами». Ели молча, с аппетитом, которого не было дома годами.
Когда стемнело, небо раскололось на миллиарды звёзд. Такого неба в городе не бывает. Они сидели, укутанные в один плед, и смотрели вверх. Вспоминали не словами, а тишиной. Первый поход. Рождение дочери в палатке на Алтае (она решила появиться на свет раньше срока, прямо в экспедиции). Слезы и смех у тысяч таких же костров.
— Страшно? — тихо спросила Марина, не отрывая взгляда от Млечного Пути.
— Нет, — так же тихо ответил Игорь и крепче сжал её руку. — Только спокойно. И… красиво.
Позже, когда костер догорел до углей, они залезли в палатку. Плотно застегнули полог, отсекая внешний мир, создав последнюю, крошечную вселенную на двоих. Марина включила маленькую колонку. Зазвучала та самая песня, «Ищу тебя», из старого, потрепанного кассетного магнитофона, под которую они танцевали на своей свадьбе в ДК.
Они легли в спальники, расстегнув их и превратив в одно теплое гнездо. Обнялись, как могут обняться только те, кто знает каждую косточку, каждую родинку, каждую морщинку на лице другого. Это был не страстный порыв, а медленное, полное растворение одного в другом.
— Я тебя люблю, — сказал Игорь, целуя её в седой висок.
— Я тоже. Всегда, — прошептала Марина.
Игорь протянул руку. Рядом стоял небольшой баллон с углекислым газом, который они предусмотрительно принесли с собой. Раздалось легкое, почти музыкальное шипение.
Они закрыли глаза, прижавшись лбами друг к другу. Сначала они чувствовали лишь тепло и любимую музыку. Потом музыка стала отдаляться, превращаясь в легкий звон где-то далеко. Дыхание замедлилось. В палатке пахло хвоей и озером — им казалось, или это они снова вышли на поляну? Темнота за веками стала мягкой, бархатной, как ночное небо. Страха не было. Была лишь нарастающая легкость, как будто они сбрасывали с плеч невидимый, невыносимо тяжелый рюкзак прожитых лет, обязанностей, ожиданий.
Последним ощущением был не холод, а тепло руки друг друга. И чувство полной, абсолютной цельности.
На поляне тихо тлели угли остывающего костра, так же, как догорали последние искры жизни двух удивительных люде, внутри тихо шипел баллон. Из-под полога палатки выползала струйка невидимого газа, тут же растворяясь в холодном ночном воздухе. Музыка играла, разнося по округе звуки вечной песни из кинофильма «32 июня». Где то высоко в небе пролетели две кометы, что бы сгореть без следа...
А высоко над поляной, над озером, над сшитыми воедино спальниками, звезды всё так же горели ярко и беспристрастно, как горели они в ту самую ночь сорок лет назад, когда на этом месте встретились два молодых, испуганных, влюбленных сердца, которым тогда казалось, что впереди — целая вечность. Так оно и вышло.