Алексей Юрьевич Волков стоял на перроне, глядя, как хвост поезда исчезает в тумане. Он уходил, увозя с собой его карьеру, его квартиру на Петроградке, его амбиции и женщину, которая вчера сказала, что не поедет в «эту дыру» даже под дулом пистолета.
Алексей поправил воротник пальто. Пальто было хорошим, дорогим, еще оттуда, из прошлой жизни, и на фоне обшарпанного вокзала с выбитыми окнами смотрелось нелепо. Как и сам Волков. Тридцать два года. Хирург с «золотыми руками». Убийца по неосторожности.
— Такси н-нада? — хриплый голос вывел его из оцепенения.
Мужик в кепке-аэродроме, прислонившийся к ржавой «Волге», сплюнул шелуху от семечек прямо под ноги Алексею.
— До больницы, — коротко бросил Волков, подхватывая чемодан.
— До городской или до дурки? — хохотнул водитель, открывая багажник, который держался на честном слове и проволоке.
— До городской. К моргу.
Водитель присвистнул, захлопнул багажник и посмотрел на пассажира с интересом.
— К моргу, значит. Ну, садись, доктор. Если доедем. Подвеска стучит, зараза, а запчастей днем с огнем...
Всю дорогу водитель трещал о том, что цены взлетели, сахар по талонам, а демократы страну продали. Волков не слушал. Он смотрел в окно на проплывающие мимо серые пятиэтажки, грязные сугробы, почерневшие от копоти, и думал о том, как быстро ломается жизнь.
Всего один разрез. Дрогнувшая рука. Или не дрогнувшая? Аневризма, которую не увидел диагност. Пациент — сын кого-то очень важного из обкома. Крики, угрозы, звонки. Ему дали выбор: суд и зона за халатность (показательный процесс, чтобы другим неповадно было) или исчезновение. Тихое, быстрое. Сюда.
— Приехали, — таксист затормозил у ворот, выкрашенных в облупившуюся зеленую краску. — Дальше пешком, там грязища по колено, я не поплыву. С тебя полтинник.
Волков расплатился и вышел. Больничный городок напоминал декорации к фильму о войне. Корпуса из красного кирпича выглядели так, будто их бомбили, а потом наспех латали силикатным. Между деревьями, черными и голыми, каркали вороны.
Морг стоял на отшибе. Низкое, приземистое здание, вросшее в землю почти по самые окна. Труба котельной коптила небо черным дымом. Волков глубоко вдохнул, пытаясь успокоить сердцебиение, и толкнул тяжелую железную дверь. В нос сразу ударил этот запах. Он знал его — смесь формалина, хлорки и разлагающейся органики.
В коридоре было темно, лишь в конце мигала одинокая лампа дневного света, издавая противный, зудящий звук.
— Есть кто живой? — спросил он громко.
Волков прошел вперед, стуча каблуками по битой плитке. Справа была дверь с табличкой «Заведующий отделением», слева — «Секционная». Дверь заведующего была приоткрыта.
Внутри, за заваленным бумагами столом, сидел грузный мужчина с лицом цвета несвежего теста. Он курил, стряхивая пепел прямо в цветок горшке — чахлый фикус.
— Вы кто? — спросил он, не вынимая папиросы изо рта.
— Волков. Алексей Дмитриевич. Я звонил.
Мужчина прищурился, потом его лицо расплылось в широкой, но совершенно неискренней улыбке. Он тяжело поднялся, протягивая потную ладонь.
— А, ленинградец! Ссыльный наш. Слышал, слышал. Я Бородин, главврач этого... богоугодного заведения. Ну, проходи, располагайся. Хоромы не обещаю, но жить можно.
Бородин плюхнулся обратно в кресло.
— Значит так, Алексей Дмитриевич. Лишних вопросов у нас задавать не принято. Кто умер, от чего умер — пишем как надо. Статистику не портим, с милицией не ссоримся. Понял?
— Понял, — сухо ответил Волков. — Где мое рабочее место?
— Да вот оно всё, — Бородин обвел рукой пространство. — Ты тут теперь царь и бог. Предыдущий патанатом... гхм... спился. Сердце не выдержало. Работа нервная. Санитар у тебя есть, Гриша. Он тут где-то шарахается. Ты на него не серчай, он немой. И контуженный немного. Афган. Но дело знает, режет чисто, шьет крепко.
Бородин порылся в столе, достал связку ключей и швырнул их на стол.
— Держи. Это от входной, это от холодильника, это от кабинета. Жилье тебе выделили в пристройке, вход с торца. Там диван есть, плитка. Жить можно. Ну, с прибытием.
Волков взял холодные ключи.
— Спасибо.
— Да не за что, — хмыкнул Бородин. — Ты, главное, не пей запойно. А то тут... атмосфера располагает.
***
Секционная встретила Алексея холодом. Не просто прохладой, необходимой для сохранности тел, а каким-то могильной, пронизывающей до костей стужей.
Посреди комнаты, облицованной грязно-белым кафелем, стояли два секционных стола из нержавейки. Желоба для стока крови были ржавыми. В углу гудел огромный промышленный холодильник.
У окна, спиной к двери, стоял человек. Он был одет в клеенчатый фартук поверх застиранной больничной пижамы. Человек что-то тер шваброй.
— Вы Гриша? — спросил Волков.
Человек медленно обернулся. Это был крепкий мужик лет сорока, с лицом, будто высеченным из камня, и совершенно пустыми, водянистыми глазами. Он посмотрел на Волкова, кивнул и снова принялся возить грязной тряпкой по полу.
— Я новый врач. Будем работать вместе.
Гриша снова кивнул, не прекращая своего занятия. Потом он поднял руку, ткнул пальцем в сторону холодильника и издал горловой звук: «У-у-у».
— Что?
Санитар постучал себя по запястью, где должны быть часы, и сделал жест, имитирующий питье из бутылки.
— Перерыв? — догадался Волков. — Ну иди.
Гриша бросил швабру в ведро и исчез в подсобке. Через секунду оттуда потянуло сивушным запахом самогона. Волков остался один. Он подошел к столу, провел пальцем по металлу. Пыли нет. Хоть что-то. Он начал раскладывать свои инструменты, которые привез с собой. Немецкая сталь, подарок профессора на окончание института. Здесь они смотрелись как инопланетные артефакты.
Снаружи послышался шум мотора, потом хлопанье дверей и громкие голоса.
— Эй, коновалы! Принимай товар!
Дверь в морг распахнулась, впуская клуб морозного пара и двух милиционеров, тащивших носилки.
— Куда валить? — спросил один, молодой, с красным от холода носом.
— На стол, — скомандовал Волков, натягивая перчатки.
Менты с грохотом опустили носилки на стальной стол.
— Новенький, что ли? — спросил второй, постарше, с майорскими погонами. — Семенов я, опер.
— Волков. Что у вас?
— Утопленница. В речке нашли, за старой плотиной. Рыбаки зацепили. Лежала, судя по всему, дня два. Документов нет, никто не заявлял. Короче, «глухарь» очередной. Пиши «утопление», не мудри. Нам висяки не нужны.
Они сдернули брезент. Волков почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он видел много трупов, но к этому привыкнуть было нельзя. На столе лежала молодая девушка, лет двадцати. Кожа бледная, с синюшным оттенком, кое-где тронутая мацерацией от воды. Длинные светлые волосы спутались с тиной и гнилыми листьями. Глаза были закрыты. Рот слегка приоткрыт, обнажая ровные зубы.
— Ладно, бывай, доктор. Акт завтра заберем, — Семенов махнул рукой, и менты ушли, оставив за собой грязные следы на полу.
Волков остался один на один с мертвой девушкой. Гриша не выходил из подсобки.
Алексей включил лампу над столом. Свет мигнул и, зажужжав, залил тело мертвенно-бледным сиянием.
— Ну что, милая, — прошептал он, привычно заговаривая с трупом. — Давай посмотрим, что с тобой случилось.
Он взял скальпель. Холод стали привычно успокоил руку. Первый разрез — от яремной ямки вниз. Кожа расходилась с легким треском, будто переспелый фрукт. Крови почти не было. Волков работал механически. Вскрыть грудину. Извлечь органокомплекс. Легкие тяжелые, полные воды и ила. Пятна Тардье под плеврой. Классическое утопление. Никаких следов борьбы, синяков или переломов. Самоубийство? Или просто поскользнулась?
В морге было тихо. Только жужжала лампа и гудел холодильник в углу.
Вдруг Волков замер. Сквозь гул холодильника пробился другой звук.
Скр-р-р...
Будто кто-то провел ногтем по металлу. Изнутри.
Алексей поднял голову, глядя на массивные дверцы холодильных камер. Их было шесть. Четыре пустовали, две были заняты какими-то бомжами, поступившими до его приезда.
— Крысы, — сказал он вслух. Голос прозвучал жалко. — Просто крысы в вентиляции.
Он вернулся к работе. Нужно взвесить сердце. Он потянулся к весам, стоящим на соседнем столике, спиной к трупу.
Скр-р-р...
Звук повторился. Громче. Настойчивее. И сразу за ним — глухой удар. Как будто кто-то ударил ладонью по железной двери изнутри камеры.
У Волкова по спине пробежал холодок. Он знал физику. Знал, как остывают трубы, как трещит старое здание. Но… Он отложил сердце в лоток и подошел к холодильнику.
— Гриша? — позвал он. — Это ты там шутишь?
Тишина. Дверь подсобки была закрыта. Волков приложил ухо к дверце камеры номер три.
— Нервы, — выдохнул он. — Чертовы нервы. Пить надо меньше, Леша. Или больше.
Он усмехнулся своей шутке и повернулся обратно к секционному столу.
И застыл. Скальпель выпал из его руки и со звоном ударился о кафель.
Девушка лежала так же, как он ее оставил. Грудная клетка вскрыта, ребра разведены. Но ее голова... Он точно помнил, что голова лежала прямо, лицом вверх. Он сам поправлял специальный деревянный брусок под ее шеей.
Теперь голова была повернута в сторону. Влево. Прямо на дверной проем, где только что стоял он сам. И веки. Они больше не были сомкнуты. Из-под белесых ресниц на него смотрела мутная, подернутая пеленой смерти роговица. Один глаз смотрел чуть вверх, другой — прямо в душу.
— Твою мать... — выдохнул Волков, отшатываясь. Он врезался поясницей в шкаф с инструментами, звякнуло стекло.
Сердце забилось где-то в горле, гулко и больно. Трупное окоченение. Неравномерное сокращение мышц шеи. Грудино-ключично-сосцевидная мышца... спазм. Это бывает. Редко, но бывает. Он ведь читал об этом в учебниках. Газы. Газы скапливаются, давят, двигают ткани.
Он зажмурился, досчитал до трех и открыл глаза.
Девушка лежала неподвижно. Голова по-прежнему была повернута влево. Взгляд остекленевших глаз казался насмешливым.
— Это просто физика, — громко сказал Алексей. Его голос отразился от кафеля неприятным эхо. — Просто. Гребаная. Физика.
Он заставил себя подойти к столу. Ноги были ватными, но руки помнили, что нужно делать. Он не мог оставить тело в таком виде. Нельзя. Это непрофессионально. Он протянул руку в резиновой перчатке к лицу покойницы. Кожа была ледяной и липкой. Он коснулся щеки, пытаясь повернуть голову обратно, прямо.
Она не поддавалась.
Мышцы затвердели, будто камень. Шея была напряжена.
— Давай же, — прошипел Волков, нажимая сильнее. — Повернись.
Под его пальцами что-то хрустнуло — сухо, как ломающаяся ветка. Но голова осталась в том же положении. Казалось, мертвая девушка упирается. Сопротивляется ему.
— Гриша! — заорал он, срывая голос. — Гриша, твою мать!
Дверь подсобки скрипнула. Санитар появился на пороге, вытирая рот рукавом. В воздухе поплыл еще более густой дух самогона. Гриша посмотрел на врача, на труп, снова на врача. В его пустых глазах не было ни удивления, ни страха. Он подошел к столу, встал напротив Волкова.
— Помоги, — бросил Алексей, стараясь, чтобы дрожь в голосе не была так заметна. — Надо зашить. И... голову поправить. Окоченение сильное.
Гриша хмыкнул. Он протянул свои огромные ладони, больше похожие на лопаты, к голове девушки. Грубо, без всякого пиетета, он схватил ее за подбородок и макушку и резко дернул. Раздался влажный щелчок суставов. Голова девушки послушно вернулась в исходное положение, лицом вверх. Гриша нажал большими пальцами на веки, закрывая их.
Они остались закрытыми. Санитар посмотрел на Волкова, поднял бровь, будто спрашивая: «Ну и чего ты истерил?»
Волков почувствовал себя идиотом. Конечно. Санитар просто применил больше силы. Он тут работает годами, знает, как обращаться с «материалом». А он, рафинированный хирург, испугался сокращения мышц.
— Шьем, — коротко бросил Волков.
Следующий час прошел в вязком тумане. Волков возвращал органы на место — легкие, сердце, печень. Он шил быстро, размашистыми стежками. Игла входила в кожу с тугим звуком, напоминающим хруст снега.
Гриша ассистировал молча, подавал нитки, обмывал тело из шланга. Вода, смешиваясь с сукровицей, розовыми ручьями стекала в сток. Когда последний узел был завязан, Волков стянул перчатки. Руки тряслись. Внутри него все еще сидел тот липкий страх, который он испытал, увидев открытые глаза.
— Убирай ее, — сказал он, отворачиваясь к раковине. — В холодильник. И закрывай все к черту. На сегодня хватит.
Он долго мыл руки ледяной водой, натирая их куском хозяйственного мыла, пока кожа не покраснела. Но запах формалина никуда не делся.
За спиной слышался лязг каталки, стук дверцы холодильника, щелчок замка.
— У-у! — окликнул его Гриша.
Волков обернулся. Санитар уже стоял в дверях, переодевшись в ватник. Он потряс в воздухе ключами, положил их на стол дежурного и показал жестом, что уходит.
— Иди, Гриша. Иди.
Когда тяжелая входная дверь захлопнулась за санитаром, тишина в морге стала осязаемой.
Алексей остался один. Один в здании, с мертвецами...
***
Жилище Волкова, гордо именовавшееся «служебной квартирой», представляло собой пристройку к основному зданию морга. Раньше здесь, видимо, была кладовая или комната отдыха для персонала. Десять квадратных метров, окрашенные в тоскливый синий цвет стены, узкое окно с решеткой, выходящее на глухую кирпичную стену котельной. Из мебели — продавленный диван, стол, покрытый клеенкой в цветочек, и старый шкаф, дверца которого не закрывалась до конца, открывая вид на пустоту внутри.
Алексей сидел за столом, глядя на бутылку водки «Хлебная». Единственная валюта, которая в 1991 году имела реальный вес. Рядом лежал кусок черствого хлеба и банка кильки в томате. Он налил полстакана. Выпил залпом, не закусывая. Жидкость обожгла горло, упала в желудок горячим комом.
Стало чуть легче.
Он закрыл глаза и тут же увидел лицо того парня на операционном столе в Ленинграде. Сережа. Его звали Сережа. Двадцать пять лет. Сын секретаря обкома.
Алексей помнил тот момент покадрово. Вот он делает надрез. Вот ассистент отсасывает кровь. Вот он видит пульсирующую артерию. Все идет по плану. И вдруг — фонтан. Алый, высокий, бьющий в лампу. Зажим. Еще зажим. Кровь везде. На халате, на маске, на очках. Писк монитора, переходящий в сплошную линию.
«Время смерти: 14:32».
Волков открыл глаза и снова налил. Он не был виноват. Аневризма была аномальной, расположенной так, что на снимках ее не было видно. Любой хирург мог ошибиться. Но у «любых» хирургов не умирают сыновья секретарей обкома. Отец парня не кричал. Он просто посмотрел на Волкова так, будто тот был тараканом, которого нужно раздавить.
— Ты больше не врач, — сказал он тихо. — Ты труп. Ходячий труп.
Спас старый друг отца, работавший в министерстве. «Уезжай, Леша. Прямо сейчас. В глушь. Туда, где тебя искать побрезгуют. Пересидишь, пока власть не поменяется, или пока старик не сдохнет».
И вот он здесь. Патологоанатом в крошечном городке. Ходячий труп среди настоящих трупов.
За стеной что-то стукнуло. Волков замер, держа стакан у рта. Звук донесся из самого морга. Глухой, металлический стук. Будто что-то упало на пол.
— Крысы, — привычно прошептал он, но уверенности в голосе не было. — Или Гриша вернулся за добавкой.
Он встал, чувствуя, как алкоголь ударил в ноги. Взял со стола фонарик — тяжелый, металлический, которым можно и голову проломить при случае.
— Эй! — крикнул он в дверь, соединяющую жилую комнату с коридором морга. — Кто там?
Тишина. Он толкнул дверь и шагнул в темный коридор.
Лампа дневного света уже не мигала — она сдохла окончательно. Коридор освещал только тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь грязные стекла входной двери в дальнем конце.
Воздух здесь был холоднее, чем в комнате. Намного холоднее. Волков включил фонарик. Луч выхватил из темноты облупленные стены, каталку у стены, дверь в секционную.
Дверь в секционную была закрыта. Он точно помнил, что Гриша ее закрыл.
Но теперь она была приоткрыта. На щель шириной в ладонь.
Алексей почувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться. Он сделал шаг вперед. Пол скрипнул под его ботинком.
— Гриша? Это ты? Хватит шутить, урод, уволю к чертям!
Он подошел к двери и толкнул ее ногой. Волков поводил лучом фонаря по комнате.
Столы пустые. Ведра на месте. Инструменты в шкафу. Холодильник.
Луч света уперся в массивные серые двери морозильной камеры.
Ячейка номер один. Пусто.
Ячейка номер два. Бомж. Замок висит.
Ячейка номер три. Второй бомж. Замок висит.
Ячейка номер четыре. Пусто.
Ячейка номер пять. Девушка.
Волков направил свет на замок пятой ячейки.
Замок висел на дужке, но... он был открыт. Дужка не была защелкнута.
— Гриша, раздолбай, — выдохнул Волков с облегчением. — Забыл защелкнуть. Пьянь.
Он подошел к холодильнику, чтобы исправить оплошность санитара. Протянул руку к замку. И в этот момент изнутри ячейки раздался звук.
Шлеп.
Будто мокрая босая нога ступила на железо.
Рука Волкова замерла в сантиметре от ручки. Внутри камеры кто-то двигался. Не крыса. Кто-то большой. Тяжелый. Он слышал дыхание? Нет, это было его собственное дыхание, хриплое и прерывистое. Или нет? Звук повторился. Скрежет ногтей по внутренней стороне дверцы. Сверху вниз.
— Выпусти... — прошелестело в тишине. Или ему показалось? Это был звук выходящего воздуха? Или сквозняк в вентиляции?