Он сидел у окна, прижав лоб к холодному стеклу, и наблюдал. Наблюдал за тем, как с неба, не спеша, словно не решаясь коснуться земли, спускались белые хлопья. Они кружились в свете уличного фонаря, словно мотыльки, обреченно летящие на огонь. Но в отличие от мотыльков, их танец был лишен хаоса. В нем была леденящая душу геометрия, предначертанная и неумолимая. Марк не помнил, когда впервые понял. Это знание пришло не озарением, а просочилось, как мороз сквозь щели в старых рамах — медленно, необратимо, заполняя все внутреннее пространство. Сначала это были лишь смутные подозрения, шепот на задворках сознания. Затем — закономерности, которые невозможно было игнорировать. А теперь — абсолютная, тотальная уверенность, тяжелым свинцом лежавшая в желудке.
Снег был жив. И он ненавидел все, что дышало теплом.
За окном раскинулся спальный район, уснувший под белым саваном. Крыши домов превратились в мягкие, неестественно ровные подушки. Фонари стояли, как одинокие стражи, отбрасывая желтоватые круги света, в которых особенно ясно было видно движение. Снежинки не просто падали. Они плыли. Меняли траекторию, зависали в воздухе, будто рассматривая мир, который собирались поглотить. Их форма была слишком совершенной, слишком сложной для слепой игры атмосферных явлений. Шестиконечные звезды с лучами, украшенными микроскопическими крючочками и иглами; кристаллы, напоминающие зазубренные бритвы; пушистые, казалось бы, безобидные комья, которые на деле были конгломератами тех же звезд и лезвий, собранных в смертоносный клубок. Марк отхлебнул остывшего чая. Его квартира — две комнаты в панельной девятиэтажке — была последним бастионом, ковчегом в белом океане. Он заклеил окна дополнительным слоем пленки, уплотнил все щели, проверил вентиляцию. Батареи грели из последних сил, создавая возле стекла контрастный рубеж, где теплый воздух из комнаты вел тихую войну с холодом, идущим извне. На подоконнике лежал старый термометр. Минус двадцать семь. Тихий, безветренный мороз. Самый опасный. Именно в такую погоду Оно проявляло себя наиболее активно. Его взгляд упал на темный силуэт соседнего дома, точнее, на один из подъездов. Там, на третьем этаже, до прошлой зимы жила старая женщина, Анастасия Петровна. Она выходила во двор кормить бездомных котов, расставляя мисочки на крыльце. Марк помнил ее лицо — доброе, в паутине морщин, как старый фарфор. А потом пришел снегопад. Именно такой — тихий, беззвучный, гипнотический. Он видел это в окно. Поздний вечер. Анастасия Петровна вышла на свой балкон, чтобы забрать заледеневшее белье. Снег шел уже несколько часов, покров был глубоким, пушистым. Она протянула руку, чтобы снять замерзшую простыню. И в этот момент снег с козырька балкона над ней… пошевелился. Это был не сход лавины, не просто осыпание. Это было медленное, целенаправленное движение, будто белая масса перетекала, формируя длинный, тяжелый выступ. Старушка что-то почувствовала, подняла голову. И в тот же миг эта снежная глыба обрушилась ей прямо на лицо и плечи. Соседи думали — несчастный случай. Случайный сход снега. Но Марк видел. Видел, как снег, уже упав на нее, не рассыпался, а, казалось, сгруппировался, облепил ее голову плотной, удушающей массой. Анастасия Петровна билась в тихих, почти изящных конвульсиях, силясь сбросить белое покрывало. Но оно держалось, как живая, цепкая слизь. Через минуту движения прекратились. И только тогда снег словно «отпустил» ее, обрушившись с балкона вниз рыхлой, невинной кучей. Когда приехала «скорая», врачи развели руками: гипотермия, остановка сердца. Слишком долго лежала на холоде. Марк закрыл глаза, но образ не исчез. Он дополнился другими. Зимняя сказка, превращающаяся в леденящий кошмар.
Был, например, случай с бездомным, который обычно ночевал в теплотрассе за домом. Мороз крепчал, и мужчина, которого все звали просто Дед, решил перебраться в заброшенную детскую песочницу, которую снег за ночь превратил в идеальную белую чашу, защищенную от ветра. Утром дети, выбежавшие с лопатками, нашли его сидящим, прислоненным к пластиковой горке. Он был засыпан снегом по самую шею, но лицо оставалось открытым. На лице застыла блаженная, почти идиотская улыбка. Снег вокруг него был неестественно розоватым. Когда его начали откапывать, оказалось, что снизу, из-под снежного покрова, прямо из земли, выросли длинные, тонкие, как иглы, сосульки. Они пронзили его тело в десятках мест, войдя снизу, как сталактиты, встретившие свою жертву. Скорая и полиция сошлись во мнении: человек уснул, его занесло, а сосульки наросли за ночь. Совпадение. Но Марк, тайком подойдя к месту днем, видел, что сосульки были не изо льда. Они были из спрессованного, смерзшегося до состояния алмаза снега. И располагались они по кругу, идеально повторяя контуры тела Деда, будто белый росток решил пронзить семя, упавшее на его почву.
А потом была Лиза. Молодая женщина с собачкой, йоркширским терьером. Выводила его на прогулку в небольшой скверик. Снегопад был сильным, но красивым. Лиза сняла на телефон, как ее песик весело ныряет в сугробы. Марк наблюдал со своего поста у окна. Он видел, как собачка, заливисто лая, внезапно замолчала и начала фыркать, тряся мордочкой. Снег, который она вдохнула, видимо, попал в нос. Затем она заскулила и забилась в конвульсиях. Лиза в панике бросилась к ней, упала на колени. В этот момент пушистый, невесомый снег вокруг нее… сгустился. Он вдруг стал похож на влажный песок, на трясину. Лиза, пытаясь встать, провалилась руками в белизну по локоть. Она рванулась, но снег держал ее с необъяснимой силой. Он полз вверх по ее рукам, по ногам, цепляясь за складки одежды, словно обладая собственной волей. Собака лежала без движения. А Лиза медленно, сантиметр за сантиметром, тонула в сугробе, который минуту назад был ей по щиколотку. Она кричала, но снег, будто живой, полез ей в рот, глуша звуки, заполняя легкие холодной, нежной ватой, которая на деле была миллиардом крошечных лезвий. Когда через полчаса мимо пробегал лыжник, он увидел лишь идеально ровную, нетронутую поляну и торчащий из сугроба черный поводок. Лыжник потянул за него и вытащил окоченевшую собаку. Лизу нашли только весной, когда снег сошел. Ее тело лежало всего в тридцати сантиметрах под поверхностью того сугроба. Патологоанатомы говорили об утоплении. Но как можно утонуть в снегу, если он рыхлый? Марк знал ответ. Снег сомкнулся над ней, как ловушка, и не отпускал, пока последняя искра тепла не покинула ее тело. Марк вздрогнул, услышав скрип за окном. Нет, не от ветра — ветра не было. Это был тихий, сухой звук, будто кто-то провел ногтем по льду. Он впился взглядом в пространство перед своим окном. Снежинки, падавшие в свете фонаря, вдруг изменили рисунок. Они перестали падать хаотично и начали выстраиваться в медленные, широкие круги, концентрические, как круги на воде. В центре этой невидимой воронки воздух будто сгустился, стал мерцать. Марк почувствовал, как мурашки побежали по спине. Это была не просто метель. Это было дыхание. Вдох и выдох спящего гиганта.
Он отвернулся от окна, пытаясь отогнать накатившую волну паники. Его взгляд упал на книжную полку, где среди прочего стоял старый фотоальбом. Там была фотография его отца, сделанная десять лет назад на зимней рыбалке. Улыбающийся мужчина на фоне замерзшего озера, у его ног — богатый улов. Через два часа после того, как был сделан этот снимок, его отец один ушел проверить далекие жерлицы. И не вернулся. Нашли его утром. Он лежал на чистом, нетронутом льду, в сотне метров от берега. Лицо было обращено к свинцовому небу, на нем — выражение безмерного ужаса, впившегося в пустоту. Но самое странное — его тело было абсолютно сухим. Ни снега, ни инея. Только крошечные кристаллики льда в уголках глаз и на ресницах, будто он плакал, и слезы замерзали. Официальная версия — сердечный приступ. Марк тогда поверил. Теперь он знал, что отец увидел это. Увидел истинное лицо белого безмолвия, и его сердце не выдержало откровения. Снег даже не стал трогать тело. Он лишь забрал тепло, душу, оставив пустую оболочку, кричащую беззвучным криком в бесконечную зимнюю ночь. В квартире было тихо. Тишина стала физическим явлением, густой и давящей, как вата в ушах. Марк встал, подошел к окну ближе, дыхание его затуманило стекло. Он стер конденсат ладонью и снова уставился во тьму. Теперь он видел их. Не просто снежинки. Видел структуру. Миллиарды микроскопических организмов, каждый — совершенное оружие, вместе образующих коллективный разум, холодный и чуждый. Они не спешили. У них была вечность. Каждая зима — это всего лишь сезон охоты, период активности. Они падали не для того, чтобы укрыть землю одеялом. Они падали, чтобы покорить. Вытеснить шумную, пахнущую потом и страстью жизнь мертвой, чистой гармонией холода. На улице что-то изменилось. Снег у стены соседнего гаража начал двигаться. Не таять, а именно двигаться, как белая амеба под микроскопом. Он полз вверх по кирпичной кладке, образуя причудливые узоры — то ли иероглифы неизвестного языка, то ли схему кровеносной системы какого-то ледяного исполина. Узоры пульсировали, слегка меняя очертания, будто в них текла невидимая сила.
Марк вспомнил еще одну историю, свидетелем которой он не был, но которая стала городской легендой. Ее рассказывали шепотом в автобусах и на кухнях. Про «ледяных ангелов». В морозное утро на пустыре недалеко от ТЭЦ нашли три фигуры. Это были молодые люди, двое парней и девушка, которые, судя по всему, возвращались с ночной вечеринки. Они стояли на коленях, склонившись вперед, их руки были раскинуты в стороны. Поза, в которой дети делают ангелов на свежем снегу. Но они были не из снега. Они сами были этими ангелами. Их тела покрыл слой прозрачного, идеально гладкого льда толщиной в несколько сантиметров. Он обтекал каждую складку одежды, каждый завиток волос, каждую черту замерзших в немом крике лиц. Казалось, они были погружены в жидкий лед, который мгновенно застыл. Но вокруг не было ни луж, ни наледи. Только ровный, пушистый снег. Следователи ломали голову: как можно замерзнуть насмерть, будучи полностью заключенными в лед, без видимых источников воды? Марк знал. Снег. Он сконденсировал влагу из их же дыхания, из воздуха вокруг, и затем мгновенно преобразовал ее в ледяной панцирь, запечатав их, как насекомых в янтаре. Он не просто убил их. Он сохранил. Сделал памятниками самим себе, ледяными свечами, погасшими в белой тьме. Звук скрипа повторился, теперь ближе, прямо под окном. Марк резко отпрянул, сердце заколотилось где-то в горле. Он посмотрел вниз. На подоконнике с внешней стороны, там, где обычно лежал слой пушистого снега, теперь образовался нарост. Не просто сугробчик. Это была сложная, кристаллическая структура, напоминающая морозный цветок, но слишком правильная, слишком симметричная. От центрального «стебля» отходили изящные, тонкие ветви, каждая из которых заканчивалась крошечной, идеальной снежинкой, но эта снежинка не таяла, а, казалось, была ее частью. Структура медленно росла, с тихим, почти неслышным шелестом наращивая новые слои. Она тянулась к окну. К стеклу. К нему.
Паника, холодная и острая, как лед, пронзила Марка. Он бросился на кухню, схватил фен — старый, мощный строительный фен. Вернулся к окну, дрожащими руками воткнул вилку в розетку. Включил на максимальную температуру и направил струю раскаленного воздуха на стекло в том месте, где притаился ледяной цветок. Раздалось шипение. Стекло запотело, на нем появились капли. Снежно-кристаллическая форма на мгновение съежилась, ее лучики обмякли. Но она не рассыпалась. Она будто сосредоточилась. Снежинки на ее концах развернулись, подставив потоку воздуха не свою плоскость, а острую часть, рассекая жар. И тогда Марк увидел самое ужасное. Такие же структуры начали расти на соседних окнах его этажа. И на этаже выше. И на балконах. Они тянулись к теплу, к свету, к дыханию спящих за стенами людей. Он был не единственным, кто привлек внимание. Весь дом, весь город был усыпан этими белыми спорами, и теперь они прорастали, ища жизненную силу для поглощения. Он увеличил температуру фена до предела. Пластиковый корпус начал пахнуть горелым. Ледяной цветок наконец потемнел, его структура нарушилась, и он рухнул вниз с подоконника, рассыпавшись на мелкие, но все еще идеально симметричные осколки. Марк выключил фен, тяжело дыша. Пот струйками скатывался по его вискам. На улице снег продолжал падать тем же размеренным, неумолимым ритмом. Круги под фонарем стали еще шире. Он понял, что это только начало. Оно знает, что он знает. Игра в кошки-мышки началась. Снег больше не был безличной стихией. Он был противником. Хладнокровным, терпеливым и бесконечно изобретательным в своих методах убийства. Марк отступил от окна вглубь комнаты, в полумрак. Ему нужно было думать. Выживать. Но как выжить, когда сам воздух, которым ты дышишь, несет в себе семена белой смерти? Когда каждое окно — это глазница, в которую смотрит бездушная, всепоглощающая белизна? Он опустился на диван, уставившись на потолок. В ушах стоял тот самый тихий скрип, только теперь он звучал не снаружи, а внутри. В трубах отопления? В стенах? Или это просто его разум, начинающий трещать по швам под грузом знания?
За окном, в свете фонаря, снежинки сплелись в новый узор. Теперь они выстраивались в длинные, вертикальные полосы, похожие на штрих-код, на строки закодированного послания. Послания, которое могли прочитать только обреченные. А снег все падал. Беззвучно. Неумолимо. Словно пепел от сожженного мира. Или споры гигантского, непостижимого гриба, растущего где-то в черных пустотах между звезд, чья грибница опутала всю планету, и теперь наступал сезон плодоношения. Марк закрыл глаза, но белизна жгла сетчатку изнутри. Он был в ловушке. В ловушке собственного дома, собственного восприятия, собственного ужаса. И первая глава его личного кошмара только начинала писаться — тонкими, изящными буквами из инея на темном стекле ночи. Он знал, что уснуть не сможет. Но и бодрствовать было невыносимо. Оставалось только одно — наблюдать. И ждать. Ждать, какую новую форму примет тихий убийца за окном. Ждать, когда скрип повторится не снаружи, а в дверной щели. Ждать, когда белизна перестанет быть просто фоном и станет единственной реальностью.
А снег все падал.