Я гуляю по проспекту –
Мне не надо ничего,
Я надел свои очки –
И не вижу никого.
Эй, прохожий, проходи!
Эх, пока не получил!
В. Цой
Я иду по улице, мягко ступаю по ковру из опавших – зелёных! жёлтых! красных! – листьев. Деревья вдоль дороги приветливо шелестят куцыми кронами, фонарные столбы тянутся ввысь, плавно изгибая лебединые шеи и доверчиво заглядывая в лицо круглыми светящимися глазами.
– Хорошо! – кричу я. – Боже, как хорошо!
И неважно, что начинает накрапывать мелкий противный дождь, неважно, что на асфальте – лужи, а само дорожное покрытие – старое, выщербленное, в ямках и трещинах. Это же осень! Понимаете? Взгляните на прелестную цветовую гамму вокруг, на хоровод неброских, блёклых, слегка увядших красок – здесь таятся удивительные полутона и оттенки! Видите? Чувствуете?
– Осенняя пора, очей очарованье… – Я счастлив. Господи, как я счастлив сейчас!
Вы слепые. Вы прячетесь под зонтами и капюшонами, спешите домой, боясь промочить ноги. А мне плевать! Совершенно и абсолютно. На всё! Я буду топать по лужам и громко-громко орать, срывая голос:
– Эге-гей! Присоединяйтесь, кто хочет!
Свернув в тёмную подворотню, я достану пачку сигарет и закурю, неторопливо, со вкусом затягиваясь. Аккуратно затушу бычок, а затем отправлю в рот мятную освежающую конфету. В упаковке останется еще одна. Отлично.
– Дядя, дай жвачку, – просительно скажет вынырнувший из-за угла подросток.
– Это не жвачка, – отвечу. – «Рондо», не видишь, что ли? Тем более последняя. Ты извини, брат, последнее не отдают.
– Жаль, – скривится пацан и вынет из-за пазухи леденец. – Смотри, видишь, какой?
Леденец, освобождённый от обёртки, стеклянно блеснёт в свете одинокого фонаря.
– На! – Парнишка ткнёт его мне в лицо. – Попробуй!
Перехватив тонкую руку, я буду долго рассматривать прозрачную белёсую конфету, а потом осторожно лизну.
– Нет. – Мои губы скривятся, по лбу побегут морщинки. – Не люблю вкус лимона. Не люблю, слышишь?! Ешь сам! – И засуну леденец ему в глотку, глубоко–глубоко. Усажу на корточки, привалив к стене, скажу: – Отдыхай, дружище. Пока.
Размышляя, куда бы направиться, неожиданно решу – на дискотеку. Точно! Начало в десять, как раз успею. Достану «Рондо» – мята, м-м… обожаю! – смятая упаковка полетит в урну. Мусорить нехорошо, правда? Если я вижу, что кто-то мусорит, сразу делаю замечание.
Купив билет, зайду в клуб, поздороваюсь с охранниками на входе. Они кивнут в ответ: я часто здесь бываю, наверняка запомнили. Разденусь и сдам вещи в гардероб. В малом зале – толпища, не продохнуть, пойду в большой. Радужные сполохи стробоскопов и оглушительно громкая музыка тотчас настраивают на нужный лад. Присоединюсь к танцующим, мило улыбнусь девушке, стоящей напротив. О боже, как мне хорошо!
– Можно вас пригласить? – спрошу.
– Влад, – представлюсь.
– Может быть, сходим в бар? Шампанское, мускат, что любите?
Да, всё будет именно так…
Полтретьего ночи я, придерживая рукой Наташу – сегодняшнюю девушку, – стою на обочине и ловлю «мотор».
– На Халева, шеф! – кричу в распахнутую дверь «девяносто девятой».
– Без проблем, братан. Двести.
Запихиваю Наташку на заднее сиденье, влезаю сам.
– Ты ведь там живёшь? – спрашиваю. – Да?
Она лишь вяло мотает головой.
– Трогай, шеф!
И мы несёмся по проспекту в редком потоке машин: блики света на ветровом стекле.
– Двести, брат, какого чёрта ты суешь мне этот полтинник?!
– Успокойся, дружище, – я чуть приспускаю очки. – Ты, грёбаный мудак! Заткни свое поганое хайло, придурок!
Мужик багровеет, на лице вспухают желваки, и я с силой захлопываю дверь, разбив ему голову. Потом выволакиваю – трясущегося, окровавленного – наружу.
– Что ты сказал, сука?! Н-на! Получи!
С удовольствием избиваю водилу ногами. До тех пор, пока он не перестает шевелиться.
Надеваю очки.
Осторожно поддерживая девчонку за локоток, захожу в подъезд. Оглядываюсь. Мужик неподвижно лежит возле машины.
– Извини, – говорю я. – Погорячился, бывает.
Наташкина квартира маленькая и уютная. Мы занимаемся любовью прямо на полу.
– Ах-х, – она прикусывает губу, – ах-х! Владик, милый…
Я бы хотел, чтобы она так говорила, но девчонка пьяна и глупо мычит. Додумываю за неё.
– Быстрее! Быстрее!
Что ты там бормочешь? Разве не видишь, как я стараюсь? Да заткнись уже!
Кладу руки на тонкую шею, и мне становится хорошо. Мне дьявольски хорошо!
Я слезаю с неё, иду в ванную принять душ. Одеваюсь, выхожу на лестничную клетку.
Спускаюсь, не торопясь. Думаю: она так кричала, так извивалась, царапалась, значит, ей тоже было хорошо. Очень хорошо. Она настолько утомилась, что тут же уснула, еще до того, как я закончил. Лежит теперь спокойная, умиротворённая. Даже дыхания не слышно.
Решаю зайти к Ленке. О-о, Ленка – это что-то. Однако постельно-кроватные дела меня уже не вдохновляют – умаялся с Наташкой. Просто переночевать, не более.
Дзынь! – звонок. Нажимаю снова: дзы-ынь! Мелодичный, поставлю себе такой же.
– Кто? – напряжённо спрашивают из-за двери.
– Не узнаешь?
– А-а, Влад. Но понимаешь… я не одна. И… уже четыре часа. Иди-ка лучше домой.
– Что-о?! – толкаю дверь: слышен лёгкий хруст. – Открывай, Ленка, ты меня знаешь.
Войдя в прихожую, несильно бью ее по щекам: голова смешно мотается на плечах. Она слабо сопротивляется, взмахивает руками… задевая и сбрасывая на пол очки.
– Шалава! Проститутка! – Ухватив Ленку за волосы, вминаю ее в полусорванную с петель дверь. – Мразь! Как ты смеешь трахаться с кем-то, кроме меня?
– У-у, – воет она, с трудом разлепляя разбитые в кровь губы.
– Гадина! – С силой ударяю ее о вешалку.
Поднимаю очки. Надеваю – ага, что за уморительную рожу скорчила эта Ленка! Голова набок, язык высунут.
– Дразнишься, да? – Бережно подхватываю девушку на руки и несу в зал. Опускаю на диван, приглядываюсь внимательно: Ленка-то измазала лицо вишнёвым вареньем, вот неряха!
– Эй, есть кто? – спрашиваю.
В углу намечается робкое шевеление. Голый волосатый мужик лет тридцати пяти, стыдливо прикрывая руками причинное место, боязливо косится на меня.
– Карлсон, – констатирую, – пожиратель варенья. Глянь, как Ленка испачкалась.
Он смотрит и начинает тонко скулить, отступая к балкону.
– Будешь прыгать? – спрашиваю.
– Нет… – шепчет незадачливый любовник. – Пожалуйста…
– Будешь, – с нажимом повторяю я. – Это же весело. В анекдотах всегда прыгают с балкона. Ну?
– В-высоко. – Из его глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки, текут слёзы.
– Ты мозги не канифоль! – рявкаю. – Коз-зёл! Давай на счёт «три». Резче! Пошёл!
– А-а-а!
Зажимаю уши ладонями: ну нельзя, нельзя столь пронзительно орать. Всех, наверно, перебудил.
Выхожу на балкон. Да-а, девятый этаж, это вам не два пальца… Мужика нигде не видно, надо полагать, ушёл.
Сажусь на диван рядом с Ленкой; провожу пальцем по размазанному на лице варенью, пробую. Нет, не вишнёвое, другое какое-то. Квартирка эта, как и у Наташки, – маленькая, уютная, в ней приятно находиться. А торшер в углу с голубым матерчатым абажуром навевает сладкую дрёму, роняя на стены мазки синего, точно море в ясную солнечную погоду, света.
Хорошо! Боже мой, хорошо-то как!
Немного опускаю очки, вглядываюсь.
Грязные обшарпанные обои, пыльная люстра, труп со свёрнутой шеей. Из уголка рта еще сочится кровь: медленно, тягуче. Брр! Надеваю очки.
Хор-рошо!
Ах да, совсем забыл: я практически постоянно хожу в очках. Со зрением у меня полный порядок, не думайте, просто люблю стильные вещицы. Я купил их (снимаю, протираю подолом рубахи) у одного черножопого ублюдка в подземном переходе. Это чмо, б…дь, хотело сто баксов. «Единственные в своем роде, неповторимые…» – гнусавило чмо. Иди на хер! – сказал я (надеваю очки). Может, скосишь немножко? – и улыбнулся. Мы сошлись на восьмидесяти.
Довольно забавно наблюдать, как очки подменяют одну картинку – другой, плохую – хорошей. К этому быстро привыкаешь. Чем-то похоже на наркотик. Нож в руках гопника превращается в леденец, «колёса» оборачиваются невинными мятными конфетами, кровь – вареньем.
Я никогда не снимаю их. По крайней мере – надолго. Зачем? Ведь если смотреть через розовые очки, мир выглядит таким прекрасным!