«Примите заявку: Максима Горького, ... Дым поступает в квартиру по вентиляции. Не знаю, что это значит, но так нам передали со службы «115». Сходите и посмотрите!»
Недовольный Михалыч надавил на красную кнопку старенького телефона и сбросил вызов. Как же его все это достало! Мало того, что начальство заставляет дежурить по Новый год, когда все нормальные люди празднуют с семьями дома, так вот еще какая-то непонятная заявка поступила!
Нет, диспетчер Витебского ЖРЭТа тут, конечно, не виновата: ей информация поступает из Единого республиканского центра, занимающегося вопросами жилищно-коммунального хозяйства, а женщина только передает заявки на участки непосредственным исполнителям-сантехникам, а потом принимает от них отчеты о выполнении заданий.
Михалыч горько вздохнул. Как на зло, на участке он остался один, и передать странную заявку было некому. Придется идти самому! Сантехник натянул на ноги резиновые сапоги, накинул на плечи ватную куртку с логотипом организации, в которой трудился, снял с крючка связку ключей от подвалов обслуживаемых домов и вышел из подвала, не забыв запереть участок.
«Что там за дым такой? — не понимал Михалыч. — Может, стоит спросить у мастера, он наверняка знает, дольше меня здесь работает. Конечно, если мастер еще не в дрова и способен ворочать языком».
Мужчина достал из кармана телефон и набрал Сергея, мастера их участка. На другом конце долго не хотели брать. Наконец, гудки прекратились, а вялый голос человека, явно успевшего принять на грудь, меланхолично ответил.
— Да!
— Здоров, Серега. С праздником тебя. Слушай, тут только заявка поступила. Не знаю, как быть. В доме ... в квартирах задымление какое-то.
— А ты здесь при чем? — недовольно проворчал мастер. — Вообще-то, дымоходы чистить и вентиляции — не твоя обязанность! На это в ЖЭУ специальные люди есть! А кто заявку дал?
— Никитична, с управления!
— Я сейчас разберусь. Не ходи никуда. Что ты там сделать сможешь, тем более под Новый год! Сиди на участке.
— Ладно.
Мастер сбросил вызов. Михалыч вернулся с холодной зимней улицы в тепло подвала. Еще пару часов подежурить — и можно идти домой, к семье. Там он отключит мобильник, чтобы никто с работы не тревожил, а есть что — пусть круглосуточную аварийку вызывают. Там и людей больше, и оборудование получше.
Включил телевизор. Шло какое-то судебное шоу, где нанятый актер изображал обманутого мужа, а актриса, скверно игравгая неверную жену, вспоминала, с кем могла переспать и от кого у нее ребенок. Настроение в самый добрый праздник в году было хуже некуда.
Минут через пятнадцать вновь зажужжал телефон. Михалыч выматерился. Звонил мастер.
— Ну что там? — злобно выпалил сантехник.
— Плохие новости. Придется идти на заявку. В ЖЭУ никто не поднимает, там все бухие, наверное, или разошлись уже. Кровельщиков никого, ты, по ходу, один остался на весь район.
— То есть, и мне стоило свалить пораньше, и тогда никто бы не дергал? — Михалыч вскипел. В отличие от остальных своих коллег, он работал пунктуально, не пил, не прогуливал и старался все делать качественно. За эти свои качества сейчас и расплачивался.
— Не кипешуй! — успокаивал мастер. — Сходи на эту заявку — и можешь идти домой. Только мобильник выключить не забудь. Я тебя официально отпускаю сегодня раньше, так и быть. Только глянь, что там не так, добро?
— Добро, — промямлил сентехник и положил трубку.
Михалыч топал по сугробам к дому, откуда пришел вызов.
Это старое четырехэтажное здание с полуколоннами по бокам величественно возвышалось на пригорке у железнодорожных мостов. Над карнизом, по центру, была выложена дата постройки — 1936 год, а под датой — название предприятия, для которого дом строился — «КИМ».
Звучную аббревиатуру, которая расшифровывалась как «Коммунистический интернационал молодежи», носила Витебская чулочно-трикотажная фабрика, ныне обанкротившаяся и прекратившая выпуск носков и прочего нижнего белья. Построили предприятие в начале тридцатых годов комсомольцы, они же и трудились на фабрике. Некогда она была одной из крупнейших в Витебске, здесь работала, в том числе, и мать Михалыча. Во многом благодаря «КИМу» в городе появился крупный жилой массив — Марковщина, или Пролетарская Слобода, как ее называли раньше. Были здесь и другие предприятия — ковровый и шелковый комбинаты, маслозавод, завот тракторных запчастей, хладокомбинат, мебельная и деревообрабатывающая фабрики. А вокруг них стояли дома, много «сталинок» и «хрущевок», где жили рабочие.
Дом, куда направлялся Михалыч, именовался в народе «пьяным домом», по обитавшему в его стенах контингенту. Некогда, в предвоенные и первые послевоенные годы, квартиры в здании были коммунальными, но потом их расселили, превратив каждую в отдельное жилье для отдельной семьи.
Михалыч матерился так, как мог материться только сантехник. «Пьяный дом» стоял на самом краю их мастерского участка, дальше начиналась частная одноэтажная застройка, не входившая в зону обслуживания ЖРЭТа, а также железнодорожные пути и заводские задворки.
Естественно, никто из коллег Михалыча по ремеслу не любил ходить в этот дом. Мало того, что предстояло пересечь достаточно большой участок из конца в конец, так еще и жильцы оказались на редкость злобными. Одинокие старушки и всякие маргинальные личности, получившие в наследство огромные квартиры в три и четыре комнаты с высоченными потолками и ванными с окнами на улицу, вечно оставались недовольными качеством работы коммунальной службы. И это при том, что несколько лет назад зданию сделали капитальный ремонт!
Помимо всего описанного, было и еще что-то, заставлявшее сантехников обходить стороной многоквартирник, а поступавшие заявки отдавать на выполение молодым и неопытным коллегам. Самый старый работник участка, Максимыч, ушедший на пенсию вскоре после прихода Михалыча, например, испытывал поистине мистический страх перед «пьяным домом», и, если и ходил туда, то не один, а всякий раз с кем-то.
Максимыч любил распустить язык, особенно, когда напивался. Тогда от старика можно было услышать кучу нелепых и невероятных историй, над которыми другие мужики с участка посмеивались, а коллегу не перебивали из уважения к его годам и опыту. Максимыч божился, что лично видел плывшие в темноте огромные человеческие глаза в подвале пятиэтажки на улице Вострецова, что из ржавой трубы ему на спецовку текла вонючая жидкость, напоминаявшая кровь, а однажды, при прочистке канализации в одной из квартир, он достал из унитаза фалангу пальца!
— Чего ж ты ментам не сообщил? — с деланым удивлением подтрунивал над коллегой Михалыч. — Может, в той квартире каннибалы жили? Как теперь туда ходить?
— Так давно то было, в девяностые еще. Тогда сами менты боялись тех, с кем должны были бороться. Все по понятиям решалось. А мне еще и заплатили за прочистку хорошо, чтобы не болтал.
— Чего ж сейчас болтаешь?
— Так уже прошло сколько!
Часто в рассказах сантехника фигурировал и «пьяный дом». Но, в отличие от других баек, наивных и гротескных, здесь все было максимально реалистично, так что слушавшим оставалось только поверить в действительность произошедшего.
Как-то раз с Михалычем у них был разговор. Оба сидели в подвале и ждали, когда приедет газосварщик и заварит лопнувшую трубу. Старик уже успел поддать и начал травить истории в своем репертуаре.
— Знаешь, чего «пьяный дом» никто не любит? Все потому, что он на кладбище стоит. Марковщину не спроста так назвали: до революции здесь был известный на всю округу Марков монастырь. От него теперь одна только церковь осталась, та, что за шелковым комбинатом. А когда-то богатый монастырь был. Монахов тут, на горе хоронили. Потом, при Советах, пустили трамвай, и половину могил раскопали для этого. Вторую половину — когда этот чертов дом строили. Недолго в нем люди жили: когда война началась, и немцы в Витебск ворвались, из дома сразу всех жителей выселили, на улицу выставили. Кого-то прямо тут, во дворе расстреляли: в доме много евреев находилось. Само здание фрицы себе забрали — разместились здесь солдаты какого-то охранного батальона. И не немцы даже, а наши, русские, те, кто на служу к врагу переметнулся.
— Изменники Родины. Коллаборационисты! — произнес труднопроизносимое слово Михалыч.
— Во-во, они самые. Стерегли тут что-то. Только вот что? Кажется мне, что именно из-за них и началась в «пьяном доме» вся эта чертовщина...
— Какая чертовщина? — не выдержал намевов Михалыч и задал вопрос напрямую.
— А то ты не знаешь! Пропадали здесь люди и пропадать продолжают! Сразу, как только война закончилась, дети в основном, были. Беспризорники и из неполных семей. Их не искали особо. Я тоже ребенком был, так мы этого «КИМовского» дома как огня боялись, десятой дорогой обходили. Но все равно: мой друг Паша там исчез. Увел его какой-то дядька в подъезд — и поминай как звали. Наверное, и не он один.
— А милиция что, не искала?
— Его-то искала как раз, да только не нашли. Как в воздухе растворился. Потом реже стали пропадать, но раз в несколько лет — стабильно. Алкашня всякая исчезала. Ее тоже не считал никто. Бомжи ведь и тогда были. Может, конечно, и свистят местные. Но пару человек из пропавших я лично знал. Андрюха Хромой здесь работал, в крайнем шкафчике вещи его висели. Труженик никудышный, правду сказать, был, мог на месяц в запой уйти, но халтурить любил. Брал заказы у всех, и неплохо так делал, за наличные или за бутылку, естественно. Пропал, последний раз его у «пьяного дома» видели. Был еще Саня Сиделец, тот с зоны откинулся и милостыню у «Хозторга» собирал. Это уже в «лихие девяностые» случилось. Говорили, и он туда пошел, на притон к кому-то, да так и не вернулся.
— Так, может, маньяк в этом доме орудовал, или жил поблизости?
— Мы тогда и слов таких не знали — «маньяк», менты — особенно. Каждое исчезновение отдельно расследовали. Район здесь понимаешь, какой, не Рублевка, контингент соответствующий обитает. Было время — могли за десятку порезать. Милиция все обыскала, всех опросила — ничего. Ни трупов, ни улик, мертво! Алкаши могли и под забором окочуриться, или уехать в Москву и Питер за лучшей долей.
— Это вряд ли, — усомнился Михалыч.
— Всякое бывало. Когда Михасевича поймали, на него тоже думали, хоть он в других районах убивал, причем женщин только, детей и мужиков не трогал. Но пропажи ведь и до него были, и после, когда ублюдка к стенке поставили.
— Ясно. А теперь как, тихо? Пропадает кто еще?
— Теперь тихо. Сейчас камеры повсюду. И люди, чуть что, сразу в ментовку бегут. И ищут всем миром.
— То-то.
Этот разговор вспомнился Михалычу, когда он поднялся по обледеневшей лестнице от Дворца пионеров к единственной на весь район новостройке, обогнул длинную трехэтажку, где когда-то размещалась школа, а теперь — учреждение с забавным названием «Инкубатор малого предпринимательства», минул девятиэтажное общежитие, тоже некогда «КИМовское» и подошел к торцу «пьяного дома».
Поглядев на крышу темно-желтого здания, Михалыч удивился. Из кирпичной трубы в темное вечернее небо валил дым.
«Что за хрень? — подумал сантехник. — Как такое может быть? Печное отопление давно в прошлом. Сейчас многоквартирники не топят углем и дровами, у всех все централизованно!»
С тревогой на душе Михалыч подощел к крайнему угловому подъезду.
Подъезд не имел входной металлической двери с домофоном. Зайти туда с улицы мог любой. Вероятно, причиной тому было малое количество квартир — всего шесть, по две на каждом этаже, не считая первого, где вот уже много лет продавалось нежилое помещение неизвестного назначения со входом с улицы.
Зайдя внутрь, Михалыч почуял едва уловимый запах гари. «Дым откуда-то проникает на лестницы,» — решил мужчина.
Чем выше сантехник поднимался — тем явственней ощущал горелый запах. Все-таки неспроста его вызвали в этот дом.
Дойдя до четвертого этажа, Михалыч полез по вертикальной приставной лестнице на чердак. Люк был закрыт на висячий замок. Сантехник достал из кармана связку ключей и принялся подбирать нужный.
Ни один не подошел.
«Вот так черт!» — подумал Михалыч и набрал мастера.
Трубку на сей раз подняли быстро.
— Ну, что там у тебя? — безразлично ответили на другом конце.
— Где ключи от чердака?
В трубке воцарилось молчание. Мастер что-то вспоминал.
— Блин, — наконкц, дошло до него. — А у нас же их и нет! Я раньше отправлял на «пьяный дом» дом Тему, он тоже не смог попасть на чердак...
— Мне что делать? — недовольно пробубнил Михалыч. — Может, вызвать МЧС, пусть они вскрывают замок? Дымоходы — это их вотчина!
— Ага, хочешь, чтобы мы все потом от них получили?
«Не мы все, а ты лично!» — подумал Михалыч, но промолчал.
— Мои действия?
— Поспрашивай у жильцов, может, у них есть ключи...
Мастер нехотя положил трубку. Михалыч выругался уже вслух.
«Скажу, что всех обошел, никто не открыл,» — решил сантехник, но дверь на этаже уже заскрипела и приотворилась.
На площадку высунулась немолодая женщина невысокого роста, в очках, с завитыми крашеными волосами.
— Пришли наконец! — недовольно процедила она. — Вас там в ЖЭУ только за смертью посылать!
— Слушайте, это вообще не моя территория, — начал было Михалыч, но старушка перебила его.
— У меня в квартире дышать нечем от этого дыма! Вот угорю — и тогда моя смерть будет на вашей совести!
— Вызывайте пожарных!
— Слушайте, молодой человек, Вам за что деньги платят? С наших, между прочим, налогов! Завтра же напишу жалобу на вас и на Вашу организацию, и Вы тут больше работать не будете!
«Как бы не так! Поищите другого дурака ходить по вашим домам за копейки!» — подумал Михалыч, но промолчал, не желая вступать в бесполезный спор с пенсионеркой и тратить на нее остатки новогоднего настроения.
— Хорошо, давайте я посмотрю! — процедил он сковзь зубы и переступил порог. В помещении стоял неприятный запах, а прихожую заволокло синеватой дымкой, от которой слезились глаза.
— Откройте окно, а то мы все тут захохнемся!
Женщина ушла в ванную и открыла форточку. «Пьяный дом» принадлежал к числу редких витебских жилых зданий, где ванные комнаты имели собственное окно.
Вернувшись в прихожую, старушка щелкнула замком входной двери. Михалыч запротестовал:
— Откройте, я скоро уйду, посмотрю только, откуда дымит!
— А вот это не выйдет! — женщина вперила крысиный взгляд в сантехника. — Пока все мне тут не устраните, назад не уйдете!
— Это произвол! — вознегодовал Михалыч. — Вы не имеете права! Я на Вас жалобу накатаю!
— Ладно, не ругайтесь, — бабушка ответила уже спокойней. — Лучше не болтайте, а делом займитесь. Найдите, откуда дым, и идите на все четыре стороны!
Искать источник смрада долго не пришлось. В большой комнате, на прямоугольном выступе, чадило из-под обоев.
— Вы что, там камин топите? — спросил сантехник.
— Не знаю. Но раньше этого не было!
— Ясно, у Вас что-то с вентиляцией! Требуется прочистка, — больше для успокоениея себя самого и бабки заключил Михалыч. — Прочистить можно только с чердака. У Вас есть ключ?
— Откуда он у меня? — встревожилась женщина.
— А как Вы на чердак залезаете?
— Никак. Что мне там делать?
— У кого-нибудь в доме ключ есть? Кто у вас главный по подъезду?
— У Смирнихи, может. Надо к ней сходить.
— Я с Вами!
— Сидите. Я сама схожу! — старушка пододвинула Михалычу стул. — Вы простите, что удерживаю, просто у нас сантехники такие. Пообещают, что сделают, уйдут и не вернутся. Давайте я Вас чайком угощу...
— Не надо, — буркнул Михалыч в ответ на деланую любезность. — Зовите Смирниху, я залезу на чердак — и закончим дело.
— Хорошо, миленький, сейчас позову!
Бабушка, еще минуту назад казавшаяся злой и колючей, сделалась милее котика. Она открыла дверь, вышла в прихожую и позвонила соседке. Та открыла.
— Дай ключи. Пришел сантехник, ему на чердак нужно.
— У него что, своих нет? — недовольно проворчала Смирниха. Из комнаты Михалыч разглядел ее: женщина лет сорока, с домашнем халате, с уложенными на затылке крашеными волосами.
— Видимо, нет.
— Ну, дожили. Кому мы только деньги платим!
Соседка удалилась к себе в квартиру, а вскоре вдвоем с хозяйкой вошла в комнату, где сидел сантехник.
— Берите, но с возвратом!
Михалыч взял ключ, вышел на площадку, взобрался на металлическую лестницу и принялся копошиться с замком. Тот, к радости мужчины, повиновался.
Люк был открыт.
Сантехник залез на чердак, и в свете фонарика мобильного телефона быстро отыскал нужную трубу. Один из кирпичей был вставлен кое-как. Михалыч потянул — и он выпал.
«Вот это и есть ревизия, через которую трубу прочищают!» — понял мужчина.
Спустившись на площадку четвертого этажа, он сообщил ждавшим его там женщинам:
— Я пойду на участок за тросом, которым буду прочищать.
— Мы пойдем с Вами, а то Вы не вернетесь!
— Ждите здесь. Обещаю вернуться быстро. Мне и самому хочется домой на Новый Год!
Женщины нехотя согласились. Михалыч сбежал вниз и кинулся подальше от дома в надежде не возвращаться туда сегодня.
Когда он уже был на участке и собирал вещи, зажужжал телефон. Звонил мастер.
— Ну, как там дела?
— Требуется прочистка дымохода.
— Хорошо. Возьми длинный трос и прочисть, тогда будешь свободен!
Михалыч нехотя повиновался. Второй раз встречаться со злобными жильцами он не горел желанием, но приказ начальника требовалось выполнить.
Сантехник захватил самый длинный трос, какой был на участке, — на тридцать метров. Накинул его на плечо и зашагал к «пьяному дому».
Вскоре он был на четвертом этаже. Женщины ждали.
— Ой, спасибо, а мы боялись, что Вы не вернетесь!
Михалыч взобрался на чердак, размотал трос. Сунул конец в ревизию и протолкнул в трубу.
Трос пошел легко, как по маслу. Даже крутить не пришлось. Металлическая змея быстро скользила, исчезая в дымоходе.
Сантехник запихнул его в трубу весь, по самую ручку. Пошурудил.
«Странно, — подумал мужчина. — В доме четыре этажа, каждый высотой метра четыре максимум. Это шестнадцать метров. А трос в два раза длиннее. Он давно должен был пройти подвал. Куда же уходит этот чертов дымоход? Какой он глубины? И откуда дым?»
На автомате вытащил трос, оттер от сажи перчаткой. Смотал.
Спустился с чердака.
— Я Вам все прочистил, — рапортовал сантехник, обращаясь к женщинам. — Теперь дыма не должно быть!
Старушка скрылась в квартире, но тут же выскочила обратно.
— Дым идет!
— Я сделал все, что мог! — уверенно ответил Михалыч. — Вызывайте пожарных. У них оборудование получше моего!
Женщины переглянулись.
— Не уходите! — взмолилась Смирниха. — Мы ж тут без Вас задохнемся!
— Мой рабочий день окончен! — выпалил Михалыч и уже намеревался побежать вниз по ступеням, как почувствовал чужие ладони на своих локтях. Его пытались удержать.
— Пустите! — сантехник пытался вырваться, но женщины крепко держали его.
— Давайте спустимся в подвал, и можете идти! — взмолилась Смирниха. — Надо узнать, откуда чадит. Может, там бомж костер палит!
— И что я ему сделаю? Вызову милицию?
— Но Вы же мужчина! — пустила старушка последний довод. — Нам, женщинам, страшно туда спускаться. А больше попросить некого!
Женские руки крепко держали его за рукава.
— Пустите, дайте мастеру позвонить!
Смирниха отпустила рукав, но старушка продолжала держать.
Михалыч набрал мастера. Тот ответил. Голос его заплетался. Видимо, веселье на другом конце было в самом разгаре.
— Да!
— Это Михалыч. Это сумасшедшие не отпускают меня, хотят, чтобы я шел с ними в подвал!
— Кто тебя удерживает? — мастер мигом протрезвел.
— Жильцы!
— А ну, дай их сюда!
Сантехник включил громкую связь.
— Значит так, — повелительным тоном заговорил мастер. — Или вы немедленно отпускаете моего человека — или я вызываю милицию!
— Послушате... — замялась бабуля, но Смирниха перебила.
— Мы не удерживаем его! Пусть он просто спустится с нами, посмотрим, что в подвале, откуда дым — и сразу назад!
Мастер замялся. Его боевой задор как ветром сдуло.
— Ладно, Михалыч, спустись с ними, погляди, а потом мигом — домой. Понял! И это... Будь там поаккуратней!
— Это еще зачем? — не понимал Михалыч.
— Знаешь, — замялся человек на другом конце, — кто его знает, что там может быть, в этом подвале. Это же первый подъезд?
— Да!
— Мы туда не спускались никогда. Ключа от него у нас тоже нет. Все делали сами жильцы — прочистку труб, замену, устранение течей. Отопление и горячую воду сами включали и отключали, нам только отчитывались, развоздушивали сами тоже. Даже рабочих на капремонт туда не пустили, весь материал закупили и сами поменяли! Поэтому я и говорю — поаккуратней. Если что — сразу набирай меня!
— Добро, — Михалыч положил трубку. Сказанное встревожило его. Вновь вспомнились истории об исчезновениях людей.
Обреченным голосом сантехник проговорил:
— Пойдем. Только спустимся вниз — и назад!
Женщины согласились.
Дойдя до первого этажа, спустились на пролет ниже, под лестницу. Там была старая массивная металлическая дверь, выкрашенная облупившейся зеленой краской.
Смирниха порылась в кармане и достала ключ.
Дверь со скрипом отворилась.
Михалыч включил фонарик на телефоне и перешагнул порог. Из подвала дохнуло сыростью. Он вспомнил рассказы Максимыча о том, что в таких помещениях сразу после войны жили люди.
Женщины вошли следом, но на шаг отставали. Чувствовалось, что они были чем-то встревожены.
Сантехник осветил помещение. На одной из стен мужчина сразу заметил странный знак, выведенный черной краской по осыпавшейся штукатурке. Изображение представляло собой черную вертикальную черту, ближе к основанию которой в разные стороны отходили под острыми углами две черточки поменьше.
«Метелка какая-то, — подумал Михалыч. — Наверное, дети нарисовали, неформалы какие-нибудь».
Пройдя немного дальше, сантехник выхватил из тьмы другое граффити — большие, почти в его рост, черные цифры «31.12.1943». Ничего не понимая, повел фонарик влево, и разглядел знак, похожий на огромного паука. Увиденное заставило мужчину испугаться уже по-настоящему.
«Свастика! — понял Михалыч. — Кто ее здесь намалевал? Нацики какие-то? Но как они сюда пробрались? Этого не хватало только! Придется вызывать в подвал бригаду маляров, чтобы закрашивали эту мерзость!»
Внезапная догадка осенила сантехника. От ее осознания захотелось немедленно выскочить из подвала и унестись сломя голову куда глаза глядят.
«Что, если это еще с ТОЙ войны?»
Но ничего предпринять Михалыч не успел. Он ощутил сильный и резкий удар по затылку, после чего сознание покинуло обмякшее тело.
Пришел в себя сантехник в большом помещении с красно-кирпичными стенами и сводчатым потолком, в окружении странных людей, судя по внешнему виду — военных.
Михалыч пошевелил руками и понял, что не в состоянии этого сделать: запястья были стянуты веревками. Ноги тоже не двигались — их привязали. Мужчина мог вертеть одной лишь головой. Взглянув, насколько было возможно, на себя, он понял, что лежит голый и обездвиженный на большом, в человечий рост, столе.
Сантехник пробовал закричать, но в этот момент подошел человек в фуражке и зимней гимнастерке без знаков различия, с белой повязкой на рукаве, и всунул в рот пленника кляп.
— Очухался! — проворчал подошедший и отошел в сторону.
— Не так грубо! — ответил другой, стоявший у стены, подошел к Михалычу и вытянул изо рта грязную тряпку.
Мужчина смог разглядеть на подошедшем военном серую униформу, пилотку с орлом и свастикой, а на воротнике — знак из двух молний.
«Эсэсовец!» — понял Михалыч, и к нему вернулись последние воспоминания, перед оглушительным ударом и погружением в небытие.
— Ты хочешь знать, где ты, как попал сюда и что тебя ждет? — проговорил эсэсман с сильным акцентом. — Я отвечу!
По условному знаку два полицая (Михалыч смотрел много фильмов о войне и понял, что это были именно они) приподняли край стола, и сантехник обомлел от ужаса. Прямо перед ним, на стене с левой стороны, были подвешены человеческие черепа. Много черепов во много рядов. Считать их мужчина не стал — зрелище и без того казалось отвратительным.
Часть черепов была крупного размера, как голова взрослого человека, но были и поменьше, и совсем маленькие.
«Дети! — вновь ужаснулся Михалыч и едва не потерял сознание от подобной мысли, но сумел овладеть собой. — Они убивали детей! Значит, Максимыч говорил правду! Только зачем?»
Эсэсовец прервал поток мыслей.
— Знаю, о чем ты думаешь! Да, это сделали мы! И сегодня все завершится! Ты можешь видеть один незаконченный ряд. Там не хватает черепа. Этот недостающий череп будет твой!
На сей раз Михалыч вскипел от внезапно подступившей ярости.
— Ублюдки! Сволочи! Гады! Вы что творите, нелюди?! Детей — за что??? И чем я вам не угодил? Я — простой сантехник, зачем вы меня похитили и держите здесь?
Человек в серой форме лишь ухмыльнулся. Слышать подобные вопросы и ругательства ему, видно, было не впервой.
— Сегодня — славная новогодняя ночь, 31 декабря 1943 года. Не кричи, я знаю, в это сложно поверить — но ты перенесся во времени. Мы перенесли тебя сюда, чтобы завершить наш ритуал...
— Какой, к хренам, ритуал? — не унимался Михалыч. Истерика целиком поглотила его. — Вы просто убийцы, больше никто! Насрать, куда я там попал, но вы должны знать одно: наши скоро придут и перевешают вас, как свиней! 9 мая 1945 года наш советский Красный флаг будет развеваться над Берлином, а вашего фюрера пристрелят, как собаку!
От услышанного у одного из полицаев заходили скулы и покраснели щеки от приливающей к лицу крови. Он не выдержал и обратился к командиру:
— Разрешите, я вырублю его, и мы завершим дело!
Но эсэсовец сохранял хладнокровное спокойствие.
— Не стоит. Ему недолго осталось. Пусть истечет гневом. Хель с радостью примет эту жертву!
— Какая к черту Хель! Кому вы меня собрались приносить? — орал Михалыч.
— Нашей германской богине смерти! Ты станешь великой жертвой ради Великой Германии будущего! Мы давно искали череп. Их должно быть ровно сто! Тогда мы призовем Хель, и она остановит вашу Красную Армию! Две недели назад вы прорвали нашу оборону между Невелем и Городком, и теперь движетесь сюда, на Витебск. Хель изменит ситуацию в нашу пользу. Она выкосит ваших солдат, ваши танки и самолеты, обратит в бегство своим видом, и мы снова дойдем до Москвы, и тогда заставим Сталина капитулировать. Век тысячелетней Великой Германии придет!
Михалыч понял, что в его положении спорить бесполезно. Тем более — с этими фанатиками и безумцами. Нужна выдержка и спокойствие, чтобы разузнать все о коварных планах нацистов и, если представится возможность, разрушить их и спастись самому.
Он спросил у палача:
— А что, жильцы дома вам помогают?
— Да, они все это время исправно приводили нам жертв, а мы их перемещали сюда. Взамен мы этих жильцов не трогали.
— А что будет со мной?
Эсэсовец сделал знак полицаям, они приподняли изголовье Михалыча, и он увидел огромную раскаленную докрасна печь. Она напоминала голову женщины в дикой агонии, а края жерла были усеяны острыми металлическими зубами. Изо рта шел дым, поднимавшийся к потолку и уходивший в дыру печной трубы.
«Так вот куда я опустил свой трос!» — понял сантехник.
Человек в сером продолжил:
— Хель долго ждала тебя, чтобы утолить свой безмерный голод. Не все жертвы она принимала. Эти ваши алкоголики, наркоманы и зэки пришлись ей не по вкусу, она едва нас всех не сожрала! Но ты, я думаю, станешь лакомым кусочком для богини. Не пьешь, не куришь, работаешь, крепкий семьянин, так?
Михалыч кивнул. Он вспомнил о своей жене с сыном, оставшимся праздновать Новый год без него. Мужчина не успел даже попрощаться с ними, прежде чем угодить в западню. Эсэсовец, видимо, прочитал мысли сантехника.
— Не беспокойся. Мы, на самом деле, что бы не говорила сталинская пропаганда, лучшие в мире гуманисты! Тебе будет больно, но только вначале, когда пламя пожрет твою плоть и бренные кости. Затем ты переродишься для новой жизни! Стать жертвой для Хель — это огромная честь, далеко не все этого достойны! Завтра утром ты проснешься, как ни в чем не бывало, в своей квартире, рядом с женой и малышом, и не вспомнишь того, что с тобой произошло. Но это будет уже другой, обновленный мир, мир триумфа идей национал-социализма, Великой Германии и бессмертного фюрера Адольфа Гитлера! Мир Новой Европы, очищенный от низших рас! Мир торжества Арийской крови и Арийской земли!
«Как бы не так! — думал про себя Михалыч. — По-видимому, мне и моей семье, как и всем моим сородичам, места в этой бредовой утопии все-же не найдется, если только не в теле безмозглого белокурого качка с тупой арийской шлюхой под боком!»
На минуту воцарилось молчание. Эсэсовец скомандовал:
— Если это все, о чем ты хотел узнать, то можно приступать!
Полицаи послушно завертели лебедку, и столешница с Михалычем двинулась в сторону разинутой пасти.
Сантехник уже чувствовал кожей огненный жар, когда палач скомандовал:
— Стойте! Нужно его развязать! Хель не должна принимать связанную жертву, да еще и на подносе! Это оскорбит богиню!
Полицаи сняли веревки и опустили затекшее тело Михалыча на пол.
— А теперь — прыгай! — скомандовал эсэсовец! — Ощути величие момента! Жертва должна дойти до конца добровольно!
«Хер тебе в рот!» — подумал сантехник и со всего размаха врезал кулаком человеку в сером в наглую физиономию.
Эсэсовец пошатнулся. Этого хватило, чтобы Михалыч вытянул у него из ножен рунический кортик, который давно заприметил, и пронзил им «сверхчеловека» насквозь.
Глаза у палача в униформе выпучились, изо рта потекла кровь. Он захрипел что-то на немецком, но Михалыч уже не слушал, а со всей силы толкнул умирающего врага к жерлу, и еще влепил ногой по заднице.
— Отправляйся в ад к своей богине, надеюсь, тебя она прожует и выплюнет!
Эсэсовец полетел в печку, и зубастая пасть с отвратительным скрипом захлопнулась. Полицаи смотрели на происходящее, как завороженные, не смея пошевелиться.
Сантехник отбежал в сторону и наблюдал за происходящим с безопасного расстояния.
Вначале глаза агонизирующей богини из белых сделались красными, а затем из ушей повалил черный дым. Один из полицейских, тот, кто хотел «вырубить» Михалыча, заорал:
— Бежим отсюда! Он разгневал богиню! Она не приняла жертву!
Как по команде, люди с белыми повязками бросились к выходу в противоположной от печи части помещения.
В этот момент из ноздрей Хель вырвалось всепожирающее пламя, чтобы испепелить проклятое подземелье раз и навсегда. Михалыч понял, что оставаться тут нельзя и надо тоже делать ноги. Он с разбегу вклинился в кучу полицаев, столпившихся у дверей, раскидал двоих, третьему врезал в челюсть, а сам выскочил на лестницу.
Несколько прыжков — и голый человек очутился на площадке первого этажа «пьяного дома». Снизу потянуло жаром вперемежку с запахом горящей плоти. «Туда им, падлам, и дорога», — решил Михалыч и выскочил во двор.
Открывшаяся его взору картина мало напоминала привычный вид этого района Витебска. От деревянного одноэтажного дома на склоне горы тянулись вниз толбики с натятянутой между ними колючей проволокой. За ними, на другой стороне нынешней улицы Максима Горького — остатки монастырских строений, высокая колокольня и заброшенные трамвайные рельсы, по которым уже два с половиной года ничего не ходило.
Не раздумывая, Михалыч ринулся по снегу вниз. Босые ступни через несколько шагов онемели от холода, а дикий мороз моментально покрыл коркой вспотевшее тело. Но сантехник уже не думал о подобных мелочах. Только бы подальше от этого адского места, куда угодно, только подальше!
Не добежав до колючей проволоки, услышал сзади резкий хлопок, и мгновение спустя острая боль обожгла спину. По инерции Михалыч сделал еще пару шагов и упал, сраженный вторым хлопком, на сей раз — в голову.
В последние мгновения покидающей тело жизни человек думал о своей супруге и ребенке, навсегда оставшейся в далеком будущем. О том, какое прекрасное мирное небо у них над головой, как чудесно жить и не бояться, что вражеский снаряд разрушит твой дом, а захватчик убьет малыша, уведет жену в рабство или принесет в жертву какой-нибудь бредовой идее.
Тяжелый зимний воздух пронзила сирена. Пламя пожирало этаж за этажом «пьяного дома». Наступал новый день — 1 января 1944 года. До освобождения Витебска от «коричневой чумы» оставалось еще больше шести месяцев.