Сцепив руки на груди, я смотрел на нестройную колонну угрюмых облаков за окном — скоро даст о себе знать дождь, а то и ливень. Ветер обрушился на деревья и кустарники, высаженные на площади больницы, и прокатил по пыльной дороге грязный, отсыревший транспарант. Выбравшийся на улицу дворник — Абрамов, кажется, его фамилия — спрятал руки в карманы, бросил взгляд на это замызганное бумажное полотно и проследовал мимо него к выходу; похоже, что сегодня убирать территорию никто не будет… Заставить шельмеца работать не получится: пошлет к чёрту, дескать, рабочий день у него теперь не двенадцать часов, а восемь — всё как установили чертовы большевики. Ему даже в морду заехать нельзя, оштрафуют как минимум или того хуже — в острог отправят, комаров кормить летом и отогреваться у одинокой печки зимой.
За окном послышались крики: кого-то материли почем зря, резко поднялся гвалт — голосили как мужчины, так и женщины; следом прозвучали хлопки и выстрелы, и всё стихло. Мне не раз доводилось дышать едким, забивающим лёгкие, ружейным дымом — немцы вырезали немало народа. Я перестал разбираться в царящем вокруг хаосе — власти приходили и уходили: сначала Великая Белорусская Рада, потом ССРБ, через две недели — БССР. Сам черт ногу сломит. Обещали бездарные большевики порядок — а где он?!
По карнизу застучал тяжёлый осенний дождь, крупные капли вальяжно стекали по широкому стеклу. Моё настроение было таким же хлябким, стылым и пасмурным, как погода за стенами кабинета. В помещении быстро холодало: на дровах экономили и топили только ночью. Я потер ладони, подышал на них и быстрым шагом обошёл кабинет по кругу: жил был граф Пузо-Бузо-Лаперузо, пара гвоздей, анабуза, граф Вирузада — бутыль. Цынь-цынь… Как там эта считалка дальше звучит? Как там говорил Венечка? Не помню, хоть убей. Сидеть холодно, зато, когда подвигаешься, становится немного теплее.
Я достал из нижнего ящика стола кошелек и взвесил в руке: деньги таяли, как снег. Средств хватало разве на самое необходимое — дрова, достаточно сытную пищу, да одежду. Не было и речи о билете во Францию — или Бельгию на худой случай — проезд стоил титанических вложений. Революция сожрала всё богатство: сначала польские грабители ограбили усадьбу под Гродно, и пришлось переехать в ещё более беспокойную столицу. Потом взвинтились цены на всё сразу — и жить стало совсем худо.
Мне нередко приходилось переступать через принципы — например, лечить не важных господ, а вчерашних холопов, ещё недавно по незнанию гадивших в барские ванны. Особых денег крестьяне не приносили — так, немного копеек с одного рыла. Вырученной за день суммы хватало на несколько буханок хлеба и пачку чая — лучше, чем у сотен людей, и несравненно хуже по сравнению с прошлой, роскошной жизнью при царе.
Полатынь, попрыгунья, полатунья, ели мули, сансыбильи, флек, флек, флек.
Меня отвлек от мыслей стук в дверь — робкий и стеснительный.
— Заходите!
Вошедший мужчина, по всей видимости, принадлежал к образованному классу — никаких тужурок и грязных сапог. На ногах у него блестели ботинки, поверх сюртука был надет хорошего кроя плащ, а голову венчала широкополая шляпа. Лицо незнакомец скрыл за самодельной марлевой маской — это не показалось мне подозрительным: какие только болезни сегодня не встречались — малярия, брюшной тиф, инфекционная пневмония. Всевозможные болячки поджидали за каждым неубранным углом, а Витебск — городишко грязненький.
— Родион Порфирьевич, мне вас рекомендовали как видного специалиста по хирургии. – Голос пациента звучал вязко, обволакивающе. Каждая гласная тянулась густой патокой в воздухе. – Это правда, что вы…
— Погодите, уважаемый, вы не представились! – оборвал я его с недовольным жестом. – У меня тут не босяцкий притон, и в моём кабинете соблюдаются правила приличия. Мы с вами всё-таки джентльмены. Однако пациент, не удосужившись снять шляпу, уселся на стул и положил широкую ладонь на край стола.
— Прошу извинить за дерзость, но своё имя я предпочту сохранить в тайне. Я не сказал главного: мне рекомендовали вас как специалиста по срочным делам. По словам знакомого, вы помогли ему избавиться… кхм… неофициально избавиться от ран после драки, – на последнем слове мужчина сделал саркастичный акцент.
Мне действительно порой приходилось зашивать раны головорезам и всякой швали за хорошие деньги – счёт этим людям шел на многие десятки. Одному я штопал глубокие порезы на кисти — типчик закрылся рукой от ножа; другому залечивал ногу — молодец забрался ночью на склад и наступил в темноте на гвоздь. Разные были случаи, всё и не упомнишь. Главное, что я не запоминал клиентов: пошёл на поправку — поминай как звали. И все как один приходили по рекомендации неведомых друзей и знакомых.
— Всякое бывало… — я считал, что в тёмные времена лишняя осторожность никому не помешает. – Словом, могу вас выслушать. Что вас беспокоит?
— Родион Порфирьевич, на данный момент я абсолютно здоров. Так здоров, что даже противно становится. Я пожал плечами и посмотрел в спокойные карие глаза посетителя. Судя по глубоким морщинам на лбу и седине на висках, мужчине было глубоко за сорок.
— Вы хотите, чтобы я посмотрел вашу пожилую родственницу? – предположил я. – Не понимаю вас. Свидетелей здесь нет, нас никто не подслушивает. К чему вся эта таинственность? Мужчина выпрямился на стуле, побарабанил пальцами по столешнице. Стук показался мне нервным и нетерпеливым.
— Нет, я хочу, чтобы вы помогли мне. И просьба моя будет необычной. – Он поднял левую руку с колена и положил её на правое плечо. – Я хочу, чтобы вы отрезали мне руку, необязательно правую. Можно и левую. В общем, на ваш выбор — для меня это не принципиально.
— А… что… руку?..
— Именно, руку. Пока одну, мне надо кое в чём убедиться, прежде чем переходить ко второй, – кивнул посетитель.
— И вторую?! – я вдруг понял смысл выражения «потерять дар речи». Но всё же собрался и воскликнул: – Это шутка? Вы издеваетесь надо мной?
— Нисколько. Плачу чем захотите: хоть новыми рублями, хоть серебром.
Я колебался, и причин тому было несколько. Отделить конечность проще простого — операция на десять минут, если хватает опыта и мастерства. Но, во‑первых, маска не давала понять, серьезен посетитель или нет. Время — деньги. Терять его на скучающего дурачка не хотелось. Во‑вторых, возникали сложности другого рода.
— Это невозможно сделать в домашних условиях безопасно, мне нужна операционная, — я покачал головой. — Боюсь…
— Намекаете, что цена вырастает? — не дал мне договорить посетитель. — Думаю, что для этого вам потребуется дать взятку медсестрам и другим врачам?
— Еще дворнику, — обрадовавшись понятливости пациента, добавил я и назвал сумму.
— Много… Мне потребуется неделя на сбор средств.
— Как раз успею всё подготовить к будущему четвергу! — улыбнулся я. Незнакомец кивнул, пожал мне руку на прощание и покинул кабинет.
Я откинулся на спинку стула и несколько минут сидел неподвижно: меня грызла совесть — слишком легко я согласился на эту авантюру. Да, мне нужны средства, чтобы перевезти семью в спокойную Европу — но достаточно ли этого для самооправдания? Есть же границы!
Йо-хо-хо, свистать наверх! Идут пираты грабить верфь. Три удара в барабан —ты сегодня капитан.
Зашивать уголовников — это одно, другое — потакать фантазиям безумца и запрашивать цену в три раза больше реальной. Я заерзал на стуле, заподозрив, что сделки с совестью не будет, и зажег трубку, чтобы успокоиться.
***
В четверг утром я проснулся в поту: меня всю ночь терзали кошмары, причем необычайно реалистичные. Разум любезно не сохранил в памяти детали, но отдельные образы отпечатались в подсознании. Особенно момент, где дети с грустными улыбками махали мне, словно на прощание, своими отрезанными конечностями. Особенно усердствовала девчонка с рыжей косой и выбитым из орбиты глазом.
Наскоро позавтракав и прикончив пару чашек дрянного кофе, я отправился в больницу — день предстоял тяжелый: и осмотры пациентов, и удаление разных чирьев, и запланированная поздним вечером ампутация… С последним проблем не возникло — достаточно было оформить всё как запущенную форму сухой гангрены. В документах, правда, упоминалось удаление кисти, а не всей конечности целиком, но кто в царящем бардаке этим заинтересуется? И уж точно никто не полезет проверять содержимое помоек, куда обычно отправляется мертвая плоть.
Безымянный пациент появился точно в срок — в этот раз без шляпы, но в неизменной марлевой маске.
— Хотелось бы, чтобы вы не знали меня в лицо. Увы, но жизнь вынуждает меня конспирироваться.
Эта просьба не стала для меня неожиданной, напротив, я ждал от мужчины очередных странностей.
— Нам нужно подготовить вас к операции.
Ограничившись этой сухой фразой, я закрыл дверь в операционную изнутри. Потом проверил столик с инструментами и довольно кивнул: Памфилов при подготовке учел даже экстренные меры. Далеко пойдет!
Я взял пустой шприц и, наполняя его из ампулы, покосился на пациента:
— Раздевайтесь и ложитесь на стол! — Потом разложил инструмент — скальпели, напильники, ретракторы, распаторы, зажимы, крючки — в удобном для себя порядке и заговорил: — Мы будем действовать, любезный, таким образом. Поскольку вы правша, сначала я сниму у вашего левого предплечья кусок кожи в три-четыре сантиметра. Потом, действуя по классическому методу уважаемого Николая Ивановича Пирогова, я удалю слой поверхностных мышц, потом слой глубоких мышц, раздвину их и перепилю кость. Вы точно не передумали? После укола будет поздно отказываться!
Мужчина поправил маску двумя пальцами.
— Вам никогда не казалось, что ваше тело не принадлежит вам на самом деле? — он хлопнул себя по груди — Не казалось, что за этими кусками мяса спряталось ваше истинное тело, которое отторгает вашу плоть в попытке высвободиться?
— Я человек науки и не верю в мистификации.
Пациент оглядел меня с ног до головы.
— Мне думается, что вы лукавите или еще не ощутили этого… — пробормотал он и улегся на столе.
Я обколол левое предплечье пациента с нескольких сторон, прощупал пульс, наблюдая, как закрываются над марлевой повязкой глаза.
— Нуте-с, приступим! — сказал я и испытал новый, очень сильный укол совести. Узнал бы покойный папенька, чем я занимаюсь — пристрелил бы на месте: надо же так опозорить род!
Струйка крови побежала по предплечью пациента, заблестела оголенная плоть — скальпели оказались чертовски острыми: интересно откуда Памфилов их достал? Небось вынес из другого отделения, такое добро по доброй воле не отдают. Да и Катька ругаться будет, если я не принесу тех вкусных булок с маком. Далеко за ними идти, полквартала. Так, хороший надрез получился, гладкий.
От любого надреза кожа трещит так, будто на штанах швы лопаются. В тишине, обычно наполненной людьми операционной, треск этот слышится особенно отчетливо. Едва слышно звякают инструменты. За окном раздаются близкие хлопки – громкие, солдаты опять бузят недалеко от больницы.
С мышцами работать сложнее, особенно с глубоким слоем, нужно усилие. Хуже всего поддаются жилы. Отделяются они с влажным звуком.
Йося, старый дурак, все медлит с ответом, а ведь время идет, надо вопрос скорее решать. Нерв обнажился, надо заблокировать его. Булочки, булочки. Не забыть. Неплохо бы еще чаю на развес прикупить, того самого, с ароматами апельсиновой цедры и лимона.
Хирургический нож в моих руках повидал многое, как бы полотно не лопнуло от напряжения: кости у нашего товарища богатырские, попробуй еще сломать! Как сильно трещит! Лучше замедлиться, а то точно все плохо будет.
Крыша еще прохудилась: от всей этой вечной слякоти доски подгнивают… вонища стоит. Заниматься этим лень, да и древесина нынче стоит ого-го. Еще чуть-чуть… Завтра опять операция, дадут копейки. Как семью кормить? В стране все плохо, да. Коваль расходники зажмет, якобы не хватает на складе. А сам, сволочь, их налево продал! Фух…
Я смахнул испарину со лба, подошел к двери, собираясь позвать санитаров с каталкой, как меня заставил вздрогнуть голос за спиной:
— Это все? Быстро! — Пациент зашевелился на операционном столе, положил оставшуюся руку на живот. — И мне стало лучше!
Я несколько минут смотрел на него тупым взглядом: не больше получаса назад я ввел мужчине конскую дозу анестетиков — от такого даже цирковой силач проснется только через сутки!
Но пациент смотрел на меня спокойно и безмятежно. И выглядел он слишком расслабленным для только что пережившего серьезную операцию человека.
— Ваши лекарства не сработали.
Он стянул с себя простынь и спустил ноги со стола.
— Больновато было. Думал, что закричу в один момент, но сдержался.
— Простите…
Мысли наслаивались одна на другую: Катька, булочки к чаю, сгнивающая крыша, завтрашнее удаление аденоидов. Я помотал головой, выбрасывая из нее нахлынувшие невпопад образы.
— Простите, уважаемый! Как…?! Что происходит?
Пациент вышел в предбанник и вернулся с сумкой в единственной руке. Сумку эту он положил на пол.
— Здесь оговоренная нами оплата. Я очень рад нашему знакомству. Надеюсь, все не закончится на этом.
С открытым ртом я смотрел как бывший пациент натягивает одежду, поглядывая на меня. Получалось у него плохо: сначала ему не давалась пряжка ремня на штанах, а потом он долго возился с пуговицами на ширинке. Кое-как разобравшись с рубашкой, он накинул пиджак, кивнул мне и вышел в обратно предбанник.
Я еще некоторое время вслушивался в тишину и, только убедившись, что незнакомец скрылся, покинул помещение.
***
— …и все не закончится на этом!
Я сам не заметил, как подпрыгнул на стуле после этой фразы. Катя покосилась на меня, пододвинула ко мне чашку с чаем на блюдце. Нос ласкали запахи свежеиспеченных булочек, супница радовала ароматами куриного бульона. Я подтянул к себе ложку.
— Ты чего такой нервный последнюю неделю? – Катя вечно чего-то боялась. Широко распахнув глаза, она глядела на меня.
— Большевики лютуют, – отмахнулся я. – Сама знаешь, как они ломают невиновных, но пусть со мной попробуют!
— Но ты же сказал, что все нормально? И допрос прошел хорошо?
Я заметил, как у жены задрожали губы, и поспешил ее успокоить.
— Да, все прошло хорошо. Спрашивали, общаюсь ли я с Колькой Образцовым — сама знаешь, племянничек же нашел друзей среди белого офицерья. И вот теперь я отвечать за него якобы должен. Но это ничего не значит. Могут вызвать снова и опять выпытывать информацию. Большевикам плевать на все нормы морали.
— Будем молиться Господу чаще, и все невзгоды пройдут стороной!
— Будем! – подтвердил я и отпил чаю, надеясь, что отговорка сработала. Тили-тили тесто, жених и… Все не закончится на этом! Как бы я ни нуждался в деньгах, работать с этим психом больше не собираюсь. Тот чертов вечер так засел в памяти — огнем не выжжешь.
— Пора на работу. — Я поднялся из-за стола и чмокнул Катю. Работы на сегодня запланировано было всего ничего, и я решил забежать кое-кому.
Кабинет Игната Николаевича Воронова пропах крепчайшим табаком полностью: каждый угол, каждая щель пропитались ароматами курева. Эти запахи оседали на посетителях, въедались в их одежду так, что не всякая стирка помогала.
Обменявшись рукопожатиями, мы уселись в глубокие кресла, и я рассказал старому коллеге о своем недавнем случае, естественно, умолчав про важные детали.
— Значит, не считает свое тело своим? — Воронов скрестил пальцы в задумчивости. — Психиатрии знакомо такое. В одном французском журнале я вычитал про такую шутку, как деперсонализация. Это расстройство самосознания, когда человек считает, что тело не принадлежит ему. Возможно, перед нами пример похожего нарушения, только под другим углом.
— Да, у меня визит этого человека оставил глубокие впечатления. Более того, боюсь он еще вернется!
— А вот зачем ты ко мне пришел? — спросить, что говорить ему в таком случае? — кивнул Воронов. — Ни в коем случае не потакай его фантазиям, говори: вы устали, от вечного стресса и недостатка сна может произойти такой перелом в сознании. Рекомендуй ему отдых, иначе этот бред укоренится в психике. В противном случае он будет бегать к тебе бесконечно. Не думаю, что он представляет опасность для других, только для себя, — все случаи психических заболеваний очень индивидуальны…
Я кивнул, внутренне проклиная себя: чертова жадность! Почему я не задушил засевшего глубоко в душе еврея и поддался на легкие деньги? Теперь пожинай плоды своих решений.
Вздохнув, я сказал:
— Мне мало что известно в твоей сфере. Может ли больной почти не чувствовать боли или обладать особой выносливостью?
— Бешеной собаке пять верст не крюк. В период крайнего обострения такое может быть у пациентов, силища у них появляется непомерная — и пять санитаров не скрутят. Такое возбуждение у некоторых, говорят, может длиться сутками. Представь, что по городу бегает голый титан, способный удержать небесный свод.
— Так я не про то: могут твои шизофреники пережить ампутацию конечности без анестезии? Вот так прямо: лег на операционный стол, я ему отхряпал руку, а он спокойно поднялся и ушел?
Воронов положил ногу на ногу, сморщил лоб и нахмурил брови, посмотрел на книжную полку справа от себя, будто отыскивал взглядом нужный книжный корешок, потом на меня.
— Знаешь, это звучит как из области фантастики. Глубоко в теории такое может и случиться, но не думаю, что больной долго прожил после этого. Дня два, не больше. Ресурсы организма все-таки исчерпаемы. Но, повторюсь: если подобное и случалось, то один-два раза за всю историю человечества! Кстати, откуда такой необычный вопрос?
Я отмахнулся.
— Рассказ пишу фантастический. Собираю фактаж для него.
Воронов моргнул: похоже, не поверил. Равнодушно пожав плечами, он достал из шкафчика пузатую бутылку и две рюмки.
— Водку будешь? Тебе, смотрю, не помешает выпить.
***
Я закрыл за собой тяжелую дубовую дверь и выбрался в крохотный скверик у массивного четырехэтажного здания. На душе было погано, и хотелось хряпнуть чего-нибудь крепкого. Окинув на прощание здание наркомата злым взглядом, я вышел на широкую улицу, ведущую к площади. Я не обращал внимания на зажатых, поникших людей с тусклыми взглядами и усталыми лицами. Встречались по большей части рабочие в старых обносках, пропахшие потом и табаком.
Скривившись, я обошел стороной группку улыбающихся матросов. Эх… еще совсем недавно им запрещали ходить по тротуару вместе с нормальными людьми, а теперь эти нелюди топчут своими грязными сапогами дороги.
На этот раз меня допрашивали двое: знакомый уже милиционер с мертвым взглядом и чекист с самодовольной харей. Расспрашивали на сей раз не только про племянника, но и про мою жизнь: ничего ли я не слышал плохого про молодое государство на работе? Может, санитары занимаются антисоветской деятельностью? Что я думаю про ленинское наследие? Как много у меня пациентов? Какие услуги я им оказываю? Успешно ли идет лечение? Потом снова: еще раз повторите про пациентов. Хватает ли денег на жизнь? Где работает супруга и учатся дочери с сыном? Вопросы сыпались на меня как из рога изобилия, и отвечал я часто невпопад и весьма неуверенно. В один момент мне показалось, что домой я сегодня не вернусь, но, наконец, чекист жестом указал на дверь и молча поставил штамп в повестке.
Опустив голову, я поднимался по лестничному проему, когда мне навстречу вылетел мужчина во всем черном. Через мгновение я различил марлевую маску на его лице.
— Родион Порфирьевич! Уж думал, что не встречусь с вами! Нам срочно надо переговорить.
Безумец искрился от счастья.
— Профессор, мне нужно опять помочь с моей проблемой. Все прошло лучше, чем я думал. Нельзя останавливаться!
От пациента веяло неправильностью. Краем глаза однажды я увидел мужчину на улице, трезвого, внешне нормального, но неизвестное мне чувство велело приглядеться. Я подчинился и понял, что мне бессознательно не понравилось: у того прохожего не было ушей, как и половины носа — все сожрал сифилис. Вот и сейчас меня одолело схожее чувство, и опять я не смог сразу сообразить, какая-такая деталь не давала мне покоя.
— Исключено, — отрезал я и сказал абсолютную правду: — Мной заинтересовалось ВЧК, копают под меня. Счастье, что меня еще не везут в лес… ммм… как это говорится? Грибочки собирать?
Незнакомец единственной рукой поправил маску.
— Согласен, проблема серьезная, но не сказать, чтобы непоправимая. Давайте так: чекисты извинятся перед вами, а вы, в качестве ответной услуги, поможете мне. Как вам такой вариант?
— Если на самом деле ваша фамилия Дзержинский или, на худой конец, Троцкий, то уверен, что мне придется сделать операцию! – меня начала раздражать настойчивость безумца. Ишь ты, решил, что силенок хватит спецслужбу от меня отвадить!
— Ни грамма юмора, завтра днем в вашей жизни настанет покой, — заверил незнакомец.
— Конечно, я вам верю! — я не смог сдержать иронические нотки в голосе. — Это же так просто сделать!
— Не так просто, как вы это формулируете, но достаточно несложно, если знать, что делать, — заметил незнакомец. — Я так понял, вы согласны?
Я кивнул в ответ в надежде, что этот тип отвяжется от меня. Он ведь сам себя загнал в ловушку, предоставив мне основательный аргумент. «Почему нет? А вы, голубчик, слова не сдержали. Сделка расторгнута!»
— А почему вы обратились ко мне? — вдруг дернуло меня спросить.
— Я обращался к десятку врачей, не меньше, предлагал суммы еще большие, чем выдал вам, но согласились только вы. Вот почему! — незнакомец резко развернулся, махнув пустым рукавом мне на прощание.
Ехал Ваня из Казани — полтораста рублей сани. Пятьдесят рублей — дуга. Мальчик девочке — слуга.
Медленным шагом я добрался до кабинета и уселся на стул. По Божьей росе, по поповой полосе. Там чашки, горшки. Медок, сахарок — выйди вон, королёк. Настроение стало хуже некуда: лучше бы я ничего не спрашивал.
***
Утром я проснулся с тяжелой головой, мысли путались, заныло левое плечо. Кое-как побрившись — очередные перебои с водой, — я вышел на кухню и махом выпил чашку кипяченой воды. Через секунду до меня донеслись голоса из гостиной: мелодичный, женский — Катин — и другой, мужской и грубый, хорошо знакомый. Только вчера его владелец пытал меня бесконечными расспросами. Я замер, держа пустой стакан в руке: неужели время пришло? Есть вариант выбраться через окно, но в пижаме и босыми ногами далеко не убежишь. Переодеться возможности не будет, как и пустить пулю в лоб. Остается…
— Лейтенант Калтыгин вас беспокоит! — на кухню вошел знакомый чекист с наглой мордой и щелкнул каблуками, вытянувшись в струнку. — От имени советского государства и товарища Ленина я приношу извинения за причинённые неудобства вследствие допущенных ошибок при проведении расследования. На данный момент все подозрения с вас сняты.
Произносил это он с явными неудовольствием и трудом. Было заметно, что таким речам его не обучили. Едва сдерживая дрожь в коленях, я поставил на стол стакан и кивнул, потом выдавил из себя благодарность партии и лично вшивому еврею в ее главе. Чекист улыбнулся в ответ, отдал честь и выскочил из кухни.
Катя схватила меня тоненькими пальцами за предплечье. Исходящая от нее тревога буквально ощущалась в воздухе.
— Что это было? Я думала, нас всех сейчас заберут!
— Что было? Чудо чудное. Один колдун с этим помог, — выговорил я, потихоньку начиная жалеть, что меня не повезли в казематы.
***
В операционной одуряще воняло хлоркой; казалось, что ей поливали из ведер не только пол, но и стены с потолком. Через дряхлую форточку сквозил промозглый октябрьский воздух. Я оглядел инструментарий на столе — всё на месте. В сознании застряло неопределённое чувство: то ли страх, то ли томление от безысходности — оно росло в груди, ширилось, не давая покоя.
Пациент явился с опозданием на двадцать минут, по пути в операционную он скинул пальто и шляпу и частично расстегнул рубашку. Остановился у края стола, потом сдернул маску с лица.
— Теперь нет смысла в этой конспирации! Да и подышать смогу нормально.
Маска не скрывала никакого уродства вроде разрушенного сифилисом носа, не прятала огромное родимое пятно. Внешность у пациента была самая заурядная, вернее сказать, незапоминающаяся: пройдет такой типчик мимо, и не вспомнишь, как он выглядел: тонкие губы, легкая щетина на подбородке, впалые щеки. Видимо, удивление на моем лице проступило настолько явно, что его заметил и пациент.
— Мои фамилию и имя вы всё равно не узнаете! — он сопроводил эту реплику мягкой улыбкой. — Кстати, я уже не ждал, что вы со мной свяжетесь.
— Мы же условились, — едва слышно выговорил я. Незнакомец молча кивнул, и мне показалось, что он понял истинную причину: ругаться с таким могущественным человеком мне не хотелось.
Он кинул пальто и шляпу на стул у двери, повернулся ко мне, сообщив:
— Но, боюсь, на этом сюрпризы для вас не закончатся. Помните, что я говорил про мое настоящее тело? Да, я сам считал себя сумасшедшим до последних дней, считал, будто всё, что мне рассказали, — последний бред. Но бред притягательный, в который хотелось верить полностью. Только мне не соврали. Смотрите сами!
С этими словами он быстро стянул с себя рубашку. Эне, бене, раба, квинтер, финтер, жаба. Эне, бене, рес, квинтер, финтер, жес! Сначала я ничего не понял, увиденное никак не хотело восприниматься разумом. Осознание приходило постепенно, маленькими шажками, и когда оно достигло нужного центра мозга — я отшатнулся в ужасе и едва сдержал крик. Это безумие, сплошное безумие.
— В первый день мне тоже захотелось кричать, но я быстро привык. — пациент не двигался с места и внимательно следил за моей реакцией. Из его плечевого пояса, на месте удаленной руки, торчал черный обрубок, заканчивающийся двумя когтистыми отростками — влажный, с зеленоватыми оттенками, он по-змеиному извивался. Представлялось, что он жил отдельно и не подчинялся хозяину.
— Он еще растет, и я не всегда могу его контролировать. — пациент нахмурил брови. — Надо не забыть спросить, почему так бывает.
Я мог только открывать и закрывать рот, будто выброшенная на берег рыба. Мысли сорвались с цепи: скакали, прыгали друг на друга, бились о стенки черепной коробки. Пациент неторопливо уселся на операционный стол и посмотрел на меня с пониманием во взгляде.
— Мир безумен по своей сути, просто безумие это скрывается за яркими ширмами. Мои покровители всемогущи, и они обещают раскрыть мне многие тайны мира, когда я пройду трансформацию. Осознание, что внутри меня находится нечто иное, рождалось долго. Много лет оно томилось в глубине разума, не давая покоя, пока наставник не пробудил его во мне. Профессор, вы никогда не чувствовали ничего подобного? Что в ваших кишках растёт другая версия вас, лучше и больше вас прежнего?
Я мотнул головой, потом — не знаю зачем — мотнул ещё раз. Пациент коснулся щупальцем своей груди, провёл когтем по коже, оставив лёгкий порез. Щёки у него порозовели — я понадеялся, что не от удовольствия.
— Вы ошибаетесь, я всё вижу. — с этими словами он стянул штаны с исподним и улёгся на стол. — Давайте, что ли, начнём.
Приступить к операции я смог не сразу, пришлось подождать несколько минут, пока перестанут трястись пальцы. Инструменты я раскладывал нарочито долго и обстоятельно, перепроверял разные склянки и лекарства. Издав громкий вздох, я наполнил шприц.
Наркоз подействовал? Тройную дозу ввёл. Надеюсь, да. Он точно человек? Можно вскрыть ему брюшину, убедиться в этом… Интересно как выглядят нечеловеческие кишки? Медики всех мастей, конечно, встрепенутся от такой сенсации, но далеко не факт, что не примут все за фальшивку.
Здоровяк здоровяком, но, если помрёт здесь, не исключено, что его хозяева решат со мной поговорить по душам. Дернул хрен ввязаться в эту историю. Ой, разрез не слишком ровный! Соберись! Так, вот он — нерв. Сейчас его… Сынуле игрушку бы новую купить, маленький сорванец, у той лошадки ручки отломать умудрился. Монолитная ведь штука, наверняка долго отламывал, старался. Не смотри на эту мерзость, занимайся делом, думай о хорошем. Деньги появились — можно Катьку с девчонками отправить в Европу, а самому Венечку захватить и потом с ними воссоединиться. Осторожней, осторожней! Кровит сильно, ничего не видно. Эта штука двинулась или мне показалось? Чёрт, нет, коготь один сместился вбок.
— Больно!
Я дернулся и выронил распатор. Пациент приоткрыл глаза, губы его подрагивали.
— Осторожнее, пожалуйста! — вымолвил он и закрыл веки.
За что, прости господи! Как оно вообще возможно? Очки на нос слезли… Где там эта треклятая пила… Хруст, как раздражает чертов хруст. Не больно ему? Вообще глазами не дергает. Воронов ошалел бы, если б узнал. Потом написал бы пару работ и стал знаменитым. Лошадки… Лошадки игрушечные…
Последние несколько минут до конца операции я делал вид, что не замечаю пристального взгляда незнакомца. Тот, не поднимая головы, всматривался в меня. Едва я сделал последний стежок, как он велел мне строго:
— Помоги одеться.
Показная вежливость незнакомца исчезла вмиг: никаких «пожалуйста» и «будьте добры». Я кое-как нацепил ему штаны и очень осторожно, чтобы ненароком не коснуться его отростка, накинул рубашку и помог застегнуть и заправить её.
— Надеюсь, неудобства будут временные. Как думаешь? — Незнакомец с полуулыбкой рассматривал пустые рукава.
— Как это у вас получается? — не выдержал я.
— Получается что?
— Ни один человек не переживёт такую операцию, а просто умрёт от болевого шока!
Незнакомец цокнул.
— Как тебе сказать. Я сам не знаю. Когда я к тебе пришёл в первый раз, я сам не знал, что не усну и что ничего почти не почувствую. А спрашивать бесполезно, пока ничего они не расскажут.
— Так кто это — они?
— Ты сам можешь узнать, но сначала тебе надо почувствовать это, — вымолвил незнакомец и добавил: — Адэ Вохерэне Лхо Тоут мане…
Что за абракадабра, успел подумать я, и ощутил резкое жжение в верхней части груди. Оно спускалось вниз, к желудку и сопровождалось стремительными спазмами боли. Я закашлялся и закряхтел, схватившись за живот правой рукой и расстёгивая левой ворот рубашки.
Я не видел, что происходит вокруг: боль целиком поглотила сознание. Упав на дощатый пол, я свернулся в позе эмбриона. Какое-то время лежал, уставившись в одну точку и перебирая в уме симптомы отравления от ядов. Перед глазами мелькнули лакированные ботинки.
— А, я не ошибся. Ты такой же. Судьба, как говорится.
Пациент произнёс ещё что-то, но смысла сказанного я не уловил — от шума в ушах хотелось выть. Свет лампы над головой тускнел до тех пор, пока меня полностью не окружила темнота. Но через секунду мгла взорвалась цветастыми всполохами: лавина образов ринулась на меня — они менялись с такой скоростью, что не получалось уловить картину в целом, не то, что детали.
Благословенная тишина, к моему облегчению, не заставила себя долго ждать.
***
Я разместился в сквере, спрятанном в глубине тенистой аллеи, и окружённом каштанами. Постелил газету на грязной скамейке, засунул в рот вонючую папиросу и присел. Настроение было не просто паршивым, а крайне паршивым. Пальцы непрестанно дрожали, и папиросу с трудом удалось зажечь.
— Отдыхаешь после операции? — Пациент появился ниоткуда, материализовался из воздуха. — Я бы тоже закурил, было бы чем...
Он уселся, махнув пустыми рукавами пальто — якобы пустыми… Я попытался представить, как сейчас выглядят его конечности, и воображение не подвело, явив мысленному взору ряд впечатляющих своей мерзостью картинок.
— И выглядишь плохо! Но скоро тебе станет лучше. Поверь мне, — усмехнулся незнакомец. — Настоящее тело вырастет быстро. Не понял, как у меня так получилось. Я не хотел, но вышло как вышло; не обессудь.
Не знаю, передаётся ли сумасшествие по воздуху, или я с возрастом стал излишне впечатлителен, но меня не отравили, а поместили неведомо как в мои кишки что-то странное, некую жуткую штуку. Поначалу это «что-то» засело на уровне подбрюшья, потом подросло до размеров крохотного зернышка и на время затихло. Но однажды ночью оно дало всходы. Трудно подобрать слова, описывающие мои чувства — они все переплелись в сложный клубок из боли, страха, удовольствия и плотского желания. И сны. Каждую ночь меня одолевали кошмары, в них я путешествовал по мёртвым землям и улицам заброшенных городов с гигантскими зданиями.
— Скотина, заразил меня! — прошипел я, напрочь забыв про окурок во рту. Он упал он, к счастью, в траву, не на мои брюки. Пациент расширил глаза от изумления.
— Это чем я тебя заразил? Оно в тебе находилось с рождения, а я только пробудил семя внутри.
— Зачем?!
— Не знаю, наверное, должен был это сделать. Со мной всё случилось именно так: подошёл мужик, спросил какой-то бред и ушёл. Той же ночью мне приснился неведомый сон, в котором я видел своё прошлое. Потом тот странный мужик нашёл меня, когда уже стало расти моё новое тело.
— Сволочь…
Пациент хлопнул меня по плечу и сказал:
— Сволочь, не сволочь — какая разница! Тебе же деньги нужны ещё? У меня есть последняя просьба к тебе: нужна ещё одна операция, и я навсегда от тебя отстану.
Я хмыкнул, скручивая новую папиросу. Пальцы дрожали, табак так и норовил просыпаться.
— Ногу?
Пациент распрямился на скамейке, вытянул ноги, поглядел на тополь рядом. Потом повернулся ко мне и коснулся когтем макушки.
— Нет, Родя, я решил рискнуть. Хочу, чтобы ты отрезал мне башку. Знаю, что это будет сложнее и нужно больше времени, надо будет ещё придумать, что делать с моим трупом…
Я больше не слушал, что он говорит; на меня накатила вселенская усталость. Я согнулся, положил руки на колени и процедил:
— Нет, иди к черту.
— Родя, ты слишком глубоко погрузился в это дело. Прямо с макушкой, и тебе придется помочь мне.
— Вали, к черту! — членораздельно произнёс я, еле сдержавшись от плевка ему в лицо. — Я не пойду на убийство!
— Так это не убийство, и я не умру, — сказал он громко, абсолютно не боясь посторонних ушей. Я вскочил со скамейки, выбрался на парковую дорожку и пошёл вперёд, не оглядываясь. С каждым шагом мне становилось легче: вся эта ситуация осталась за спиной. Мне оставалось лишь идти быстрее и отдаться более насущным вопросам: например, что делать со штукой внутри?
***
Заправив чернильницу, я продолжил заполнять бумаги — количество отчётности за последний месяц выросло в разы. Скрип железного пера успокаивал, отвлекал от скопившихся за дверью кабинета проблем — лишь кусок массивной древесины ограждал меня от них. Стоило покинуть пределы кабинета и…
Нередко я думал, что вслед за моим отказом последует наказание, но прошло десять дней, и никто не ломился в мои двери и не подзывал на улице поговорить по душам. Признаться, не раз у меня возникало желание разобраться в произошедшем со мной, поискать литературу, поспрашивать знающих людей; останавливал один факт — понимание, что мир предельно хаотичен: всё в нём одновременно сплетено и разъединено. Причинно-следственные связи существуют, это факт, но укладываются они между собой хаотично, без системы и логики — одна нить беспорядочно ложится на другую, и весь процесс повторяется снова и снова. Из этого следует, что все мои неприятности — не более чем череда случайных совпадений, разобраться в сути которых не представляется возможным. Может быть, если бы у меня было несколько жизней, я раскопал бы часть этой мозаики. А так… В моём нынешнем положении стоило бы найти занятия более актуальные и интересные.
Штука, что росла в моих кишках, больше не давала о себе знать. Она не исчезла, не растворилась в моей плоти, я по‑прежнему чувствовал её, просто на время эта штука остановилась. Не знаю, почему. Теоретически она могла прекратить расти, лишившись внешней мотивации. И, возможно… Возможно, на это повлияли и другие причины.
В кабинет влетел, стуча сапогами, дворник Абрамов. Остановившись у стола, он снял меховую шапку с курчавой головы.
— Родион Порфирьич, Родион Порфирьич! — задыхаясь, произнес он. — Срочно надо в покойницкую. Важного человека привезли, очень просят помочь, надо его подержать здесь, пока не приедут его родные из другого города.
— Погоди, не торопись, случилось что? — я со вздохом посмотрел на огромную кляксу на листе — теперь переписывать заново.
В мертвецкой хранились трупы пьяниц и преступников, на которых хирурги отрабатывали новые методы оперативного вмешательства.
— Покойницкие городские переполнены, просят временно разместить у нас того чудака. Говорят, что он важный господин. Пал Палыч болеет, а больше бежать не к кому — только к вам.
— Что за чудак?
— Да тот утрешний самоубивец! Это который под трамвай лег и ему бошку отрезало. Люди говорят, перед тем как сигануть, долго возле рельс ходил, примеривался видно, чтобы точно получилось. Пахом мне ещё сказал, калека он, мол, де рук у него было! Эка невидаль, вернулся мужик с фронта и как теперь жить без грабок своих!
Меня словно молотком по затылку тюкнули: кровь прилила к голове, перо выпало из руки, замарав чернилами поверхность столешницы. Шёл, Петька, шёл на кровавый бой! В одной руке — нагайка, в другой — револьвер. Неужели тот самый? Додумался, как легко исполнить желаемое. Хитро! Но решение возникло само собой — тяжёлое, горькое, но необходимое.
— Открывай подвал, пусть заносят нашего гостя. — я спешно закинул бумаги в ящики стола. Поднявшись со стула, скинул пиджак и нацепил халат. Покинув кабинет, я заметил, что шаг мой стал неуверенным, а я сам иду нарочито неспешно. Внутренне подстегнув себя, я неохотно, со скрипом, но ускорился. Перед взглядом замелькали белые пятна стен коридоров и зелёные — у лестничных маршей. Абрамов свернул в противоположный коридор, а я спустился ниже, к операционным — мне предстояла операция, самая сложная в моей карьере.
Из темного подвального зева дохнуло холодом, едва я приоткрыл тяжелую, сбитую из крепких дубовых досок, дверь. Забитый доверху инструментами чемоданчик ритмично постукивал по колену. Я старался не думать, отбрасывал любые мысли прочь — осталась только цель. Пригнув голову, чтобы не биться затылком об потолок, я спустился по узкой лестнице и остановился у приоткрытой приземистой дверцы — похоже, пока я возился, моего клиента успели перенести сюда.
Он лежал у дальней стены, ноги вперед к тусклому подвальному оконцу, прикрытый брезентом. Крепкого телосложения, с тонкими ногами и заметным брюшком — после смерти незнакомец скукожился, стал ещё меньше, чем при жизни. Живот ввалился, пенис упал набок, на месте плечевых суставов виднелись швы от хирургических ниток — никаких слизней похожих отростков. Лежащая отдельно голова с перекошенной челюстью и выпавшими из орбит глазами таращилась на меня. Сковавший ужас быстро уступал место нетерпению.
Эники‑беники… Ты, красавчик, слишком много неприятностей мне принес, куда там большевикам! Не знаю, что ты сделал со мной, но я верну долг. Один час — и от тебя останутся рожки да ножки. Если зараза не уйдет, я всё равно буду знать, что ты никогда не вернешься в этот мир. Начну я с ног: сначала стопы, потом колени с голенями. Сложнее всего будет с торсом, там и маска не слишком поможет, придётся дышать твоим зловонием. Может, и твои секреты узнаю. Вижу, что точно растёт внутри тебя. Где там мой фартук?
Крови было слишком много — потом целую вечность оттирай от неё пол. Конечности отделялись с трудом. Я с такой силой давил на пилу, что полотно лопнуло и пришлось искать ему замену. Стопы и прочую мелочь я раскидал по ведрам, что покрупнее — грудную клетку, таз, голову — планировал распихать по холщовым мешкам. Нацепив маску на лицо, я вскрыл брюшную полость незнакомца — от миазмов мне стало дурно. Душок от лежалых мертвецов обычно идёт тот ещё: плотный, резкий, забивающий ноздри, — но терпимый. А вот мой покойничек вонял как демоническая когорта: сквозь слезящиеся от смрада глаза, я едва разбирал, что делаю.
Я не сразу ощутил, как пространство вокруг изменилось. Стены не выросли в длину и ширину, как в картинах сюрреалистов, не провалился пол. Изменение это нельзя было увидеть — только почувствовать. Может, воздух сгустился и потяжелел, может, похолодало в мертвецкой, может, лампочка потускнела, а может и всё сразу — я не мог точно назвать причину охватившей меня тревоги. Беспричинное волнение за доли секунды затопило душу, и я остановился передохнуть.
Повернувшись, чтобы подтянуть к себе сумку, я заметил… Нет, это мне показалось. Не бывает такого! От волнения зашумело в ушах. Я усиленно заморгал в надежде избавиться от галлюцинации — слишком реальной и неожиданной — но ничего не изменилось. Дубовая дверь, ещё несколько минут стоящая в трёх метрах от меня, не появилась. Вместо неё поблескивала стеновая штукатурка. Борясь с шумом в голове и ушах, я простучал стену кулаком — безрезультатно, каждый удар отдавался глухим стуком.
Я охнул, сдерживая таящийся в душе ужас, развернулся всем телом. И весь мир окончательно рухнул в тартары. Остатки трупа на столе задрожали, зашевелилась отрезанная голень. Кишки во вскрытом животе надувались до тех пор, пока не лопнули, разбрызгивая вокруг черную густую жидкость. Задрожали и ведра с отделенными конечностями.
Во рту пересохло. Совершенно потеряв дар речи, я обречённо лицезрел разворачивающуюся передо мной картину. Не могу сказать, что именно я видел — разум отказался воспринимать увиденное. Реальность сломалась, расползлась по швам — а мне оставалось только безмолвно шевелить губами и без конца скрещивать пальцы.
Стены окутала бездонная тьма. Где-то далеко зажглись тысячи далеких звезд, ещё дальше можно было разобрать хаотичный танец искривленных контуров, казавшихся силуэтами неведомых существ. Краем глаза я отметил выжженные пустоши и монументальные, стремящиеся к небесам, прямоугольные здания. Я взмолился о смерти, желательно безболезненной и скорой.
— Вот какое оно — мое настоящее тело!
Существо, недалеко от меня, была соткано из теней и осколков космического льда; вместо рук и ног — множество щупалец, на месте головы — бесчисленное количество глаз. Оно росло и увеличивалось на глазах. Вырастали все новые и новые влажные придатки. Кожа его покрывалась не то перьями, не то чешуей. У него не было четкой формы, оно сплошь состояло из углов и округлостей. Тварь не принадлежала этому миру, более того – она не могла принадлежать ни к одному из известных миров, вполне возможно, что ни одна вселенная не была ей домом. Эта штука существовала за границами материального мира.
— Я вижу настоящего тебя, и ты прекрасен. Сбрось эти оковы из плоти. – Голос доносился до меня справа. Слева. Отовсюду. Холодный и чужой, он терзал сознание и пронзал еще большим ужасом.
— Мы в аду. — С большим трудом эти слова протиснулись через мою глотку. Это был не вопрос, а утверждение.
Существо распрямилось и стало ещё огромнее.
— Давным-давно нас наказали и поместили в тюрьмы из мяса. Мы перерождались и снова умирали. Забавно, что благодаря нам появилось понятие реинкарнации: помню каждую свою смертную жизнь. Другие из нас, кто остался, нашли лазейку. Я освободился, теперь твоя очередь.
От мертвенного холода онемела кожа, в сознание вонзились мириады невидимых иголок — и тут я прозрел. Сознание очистилось; страх, боль и холод покинули меня в мгновение.
— Я помню твое имя. Помню… Абгард-ан-хотеб ина…
***
Доктор Попов направлялся в уборную. Неважно, хотел ли он в туалет или не хотел — во время операции его никто не заменит, а работать с полным мочевым пузырём — то ещё мучение. Попов верил в важность ритуалов и соблюдал их неукоснительно: если посетил туалет заранее, то ещё много времени не потянет сбегать в клозет, когда не надо.
Спустившись по лестнице и миновав череду белых халатов, он заметил знакомое лицо у входа. Его старый коллега, Родя Витман, в мятом пиджаке и с колтуном на голове, выискивал кого-то взглядом. Попов махнул ему рукой, и повеселевший Родя чуть ли не бегом подскочил к нему, хлопнул по плечу и потянул в сторону со словами: «Надо поговорить!»
Удивлённый Попов не сразу заметил пустой рукав на месте левой руки старого товарища. Годы не пощадили давнего знакомого: лицо посеревшее, глаза запали и блестят безумным огнем, болезненная худоба.
Доктор указал на ординаторскую — внутри комнаты бегали солнечные лучики, за окном падал первый в году снег.
Родя упал на стул и выдохнул:
— Тяжёлый день сегодня был… Нужна твоя помощь.
— Э, подожди, что у тебя с рукой? — перебил его Попов.
Родя поднял на него взгляд, его лицо пронзила ухмылка. Не предвещающая ничего хорошего ухмылка. Так ухмылялся босяк, примкнувший к грабившей склады банде, когда его, раненного, допрашивали в палате.
— В этом помощь твоя и нужна. Мне отказали некоторые ребята, потому я сам её отчекрыжил. А теперь вот одноруким я себе даже ногу не удалю. Нужна в этом твоя помощь, Миш, по старой памяти. Отними мне вторую руку.
— Что?! — Попов сразу забыл про туалет.
— Ты не ослышался, руку. Желательно сразу и обе ноги. Знаю, что так сложнее, но мы всё с тобой заранее продумаем!
Попов глянул на настенные часы: в операционной его ждут через двадцать минут. Ничего, немного времени ещё есть. Он кивнул:
— Да, можно сделать. А как ты сам себе руку отрезал? Это же как извернуться надо! — Попов незаметно схватил ампулу на полке и, повернувшись спиной к Роде, набрал её содержимое шприцом.
— Да вот пришлось мне выкрутиться змеёй. Поставил вокруг себя кучу зеркал, чтобы видеть хоть что-то. В основном работал на ощупь — было не больно, на удивление… — А! — Ты что творишь?!
Попову очень пригодился студенческий опыт, полученный в скорбных домах: уколол Родю он точным и быстрым движением и сразу же отдалился на несколько шагов.
— Тебе надо отдохнуть. На природу посмотреть. — Попов непрерывно смотрел на часы. Несколько минут – и лекарство подействует. Родя разорался, замахал руками, но отключаться не торопился. Попов пытался задержать его на месте, но бывший приятель сопротивлялся как бык, и несколько раз болезненно врезал единственной рукой Попову в челюсть. Да и пинался приятель будь здоров — синяки и царапины от твердых подошв на ногах будут болеть долго.
— Михаил Валерьевич, мы вас все ждем! – в ординаторскую забежала медсестра, и Родя рванул вперед, сбив ее с ног и выскочив из двери. С криком он оттолкнул стоящую у двери бабульку и скрылся на улице.
Потный и запыхавшийся Попов помог женщине подняться, потом побежал к телефону: у Воронова в полку пациентов прибыло. Пусть вызывает своих молодцев, к таким погоням они приучены. А в больничке Роде обязательно помогут. Наверняка помогут…