Командировка в родной город — это всегда странно. Город будто примеряет на тебя старое, детское платье: всё узнаваемо, но тесно, неловко, смешно. Максим приехал на неделю, чтобы провести аудит в филиале банка. Работа, которую он ненавидел всем своим существом, но которая кормила его в чужом, большом городе.
Он встретил Лену в кафе на второй вечер. Она рисовала в скетчбуке, а он, нервничая, пролил ей на стол свой латте. Вместо раздражения — смех. Вместо неловкости — разговор. Она была местной, учила искусство в педагогическом и, как оказалось, тоже ненавидела этот город тихой, но глубокой ненавистью, созревшей за годы жизни в нём. Про себя молодой человек отметил что весьма странно, что раньше они не встречались.
— Давай, я покажу тебе, где здесь можно дышать, — сказала она на третий день. — Набережная. -Там теперь фонарики повесили.
Они шли вдоль реки, уже стемнело. Фонари действительно были, жёлтые и неяркие, они отражались в чёрной, почти неподвижной воде длинными дрожащими столбами. Шли, смеялись, говорили о пустяках. Максим чувствовал лёгкость, которой не знал годами. И вот они подошли к старой, скрипучей скамейке под раскидистой ивой, ветви которой почти касались воды.
— Здесь здорово, — вздохнула Лена, садясь.
— Да, — машинально ответил Максим.
И в этот момент его накрыло.
Не воспоминание, а ощущение. Резкий, леденящий холод в груди. Солнечный, пыльный день. Крик мальчика — его собственный крик. Он бежал по этой самой набережной, за мячом. Мяч покатился по скользким от водорослей камням и шлёпнулся в воду. Он потянулся… И провалился в ледяную, обжигающую темноту. Вода хлынула в лёгкие, солнце над головой разбилось на миллион золотых осколков и погасло. Последнее, что он видел перед тем, как всё стало чёрным — это зелёные ветви ивы, склонившиеся над ним, будто в последнем прощании.
Максим ахнул и схватился за сердце. Лена испуганно обернулась:
— Макс? Что с тобой?
— Я… я забыл, — прошептал он, глядя на воду. — Я тут тонул. Маленьким. Меня вытащил какой-то мужик, прохожий.
Но это была ложь. Всплывшее из глубин памяти не содержало спасения. Там был только бесконечный, ужасающий полёт вниз, в тину, и тишина. И потом… пробуждение на этом же берегу, мокрого, но живого. Мама плакала и била его по спине, а он молчал, потому что не мог вспомнить, КАК именно он выжил. Вскоре они переехали из этого города.
Вечер после этого был испорчен. Максим замкнулся, стал рассеянным. Лена списала всё на стресс и усталость. Но внутри него что-то сломалось и поползло, как трещина по льду. Он стал замечать странности. Своё отражение в витрине было немного размытым, будто сквозь толщу воды. Краны в гостинице иногда сами собой подтекали. А ночью ему снилась река. Она звала. Шёпотом, похожим на шуршание камыша: «Пора. Пора вернуть долг».
На последний вечер они снова пришли на набережную. Прощаться. Командировка заканчивалась. Максим знал, что не вернётся в свой город, к своей работе. Что-то внутри требовало остаться. Здесь. У воды.
— Будешь скучать? — спросила Лена, глядя на его отражение в тёмной воде.
— Не знаю, — честно ответил Максим. Его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в собственной голове. — Знаешь, я сегодня всё вспомнил.
— Про что?
— Про своё детство здесь. — он немного помолчал и добавил. — Про то, как тонул.
У девушки округлились глаза, она открыла было рот, что бы что то сказать, но парень добавил:
— Я не выжил тогда, Лена.
Она лишь нервно улыбнулась, решив, что это мрачная шутка. Но выражение его лица было ледяным, абсолютно чужим.
— Что ты говоришь?.. — пролепетала она, но её тихий голос заглушил шелест ивы.
— Я не выжил, — повторил он, и его речь стала течь, как вода, монотонно и неумолимо. — Река взяла мальчика. Но мальчик был… яркий. Шумный. Полный жизни. Река хотела сохранить это. Так рождаются мы. Надыши. Мы — память воды о том, что она поглотила. Мы живём жизнью утонувших, но мы — не они. Мы — слуги. Но чтобы стать настоящим, чтобы обрести плоть, которая не тает на солнце, нужна жертва. Новая жизнь. Искра на замену угасшей.
Лена отшатнулась, но её рука была уже в его руке. Его хватка была нечеловечески сильной, холодной и скользкой, как речная галька, покрытая слизью.
— Ты мне нравишься, Лена, — сказал он, и в его глазах заплясали жёлтые отблески фонарей, как те самые осколки солнца в воде много лет назад. — Ты так ярко чувствуешь. Так ярко живёшь. Ты идеальна. Она согласна.
«Она» — это была Река. Она шевелилась в его голосе, пульсировала в его венах вместо крови.
Лена не успела закричать. Рывок — и они оба, обнявшись, как влюблённые, сорвались со старой, скрипучей скамейки. Падение было стремительным и бесшумным.
Вода приняла их без всплеска. Она сомкнулась над их головами, как надвое раскрытая книга, которую захлопнули. На поверхности остались лишь расходящиеся круги да жёлтый свет фонарика, беспомощно дрожавший в том месте, где только что погрузились под воду два тела.
Через несколько секунд на чёрной глади показался одинокий пузырь воздуха. А потом — тишина. Только ива склонила свои ветви ещё ниже, почтительно касаясь воды, которая только что получила свою дань. И вернула своего слугу домой.
На следующее утро на набережной нашли брошенный скетчбук Лены. На последней странице был набросок: парень, сидящий на скамейке. Но художница, обычно точная в деталях, явно ошиблась. Лицо у парня было размытым, неясным, будто она рисовала его сквозь толщу воды. А позади него, в тени ивы, угадывался второй, бледный и прозрачный силуэт — мальчик, тянущий руку к мячу, который уже навсегда скрылся в глубине.