Москва зимой не город, а гигантская морозильная камера с неоновой подсветкой. Егор научился определять температуру по тому, как больно дышать: до минус десяти — просто колет в груди, после — кажется, что лёгкие рвутся на куски от каждого вдоха.
Он сбежал полгода назад, после того как отчим в очередной раз «проучил» его армейским ремнём с пряжкой за разбитую чашку. Пряжка попала по виску, и Егор, стирая кровь с лица, понял: следующий удар может убить. Он ушёл с рюкзаком, в котором были две пары носков, томик Стругацких из школьной библиотеки и фотография матери, которая умерла, когда ему было десять. Нужно было сжечь все мосты, отделявшие его от прошлого, и он решил что в суете большого города это будет сделать гораздо проще. Но проще не было.
Выживание — это математика. Метро — для дневного сбора. Тёплые переходы у «Охотного Ряда», вагоны кольцевой линии. Он не просил, он просто сидел, прижимая к груди картонку с надписью «Помогите на еду», и смотрел в пол. Взрослые редко смотрели в глаза, чаще бросали мелочь, не останавливаясь. Полиция — главная переменная в уравнении. Их надо было видеть раньше, чем они тебя. Бегство по знакомым дворам-лабиринтам у Павелецкого вокзала было ежедневной гимнастикой. Ночи на вокзалах — лотерея: либо тебя выведут пинком под бок, либо позволят просидеть до утра на жёстком пластиковом кресле, воняющем хлоркой и отчаянием.
Он почти разучился говорить. Мир сузился до тактильных ощущений: ледяной пол подошвами кроссовок, тёплая дрожь в животе после глотка дешёвого чая из термоса, которым делились редкие сердобольные бабушки, жгучее чувство стыда, когда замечал на себе брезгливый взгляд хорошо одетой женщины.
Мужчина подошёл к нему в парке у метро «Ботанический сад». Егор копался в мусорном баке в поисках недоеденной выпечки. Не морозный, сырой вечер, промозглый до костей.
— Замёрз, парень? — голос был негромким, без привычной для Москвы металлической нотки. Егор вздрогнул и отпрянул, как дикий котёнок. Мужчина был лет сорока, в аккуратной тёмной пуховике, с лицом не злым, а усталым. — Не бойся. Вижу, что мёрзнешь. Давай я тебе чаю куплю, и булку горячую. Вон, ларёк там.
Егор молчал, оценивая. Опасность — его основное состояние. Но в глазах мужчины не читалось привычной жалости или брезгливости. Была какая-то пустота, которая показалась безопасной. И он так хотел горячего. Кивнул.
Они пили чай из бумажных стаканчиков. Мужчина представился Сергеем. Спросил, как зовут, сколько лет. Егор соврал: «Восемнадцать». Ему было шестнадцать, но он выглядел старше. Сергей кивал, не перебивая. Узнав, что парню негде ночевать, помолчал, потом вздохнул.
— У меня квартира недалеко. Однокомнатная, но на диване переночевать можешь. Тёплый душ, постирать вещи. Одна ночь. Думаю, это не убьёт меня.
Предложение повисло в воздухе. Егор чувствовал, как внутри всё сжимается в комок тревоги. Но мысль о тёплом душе, о возможности выспаться, не вжимаясь в спинку кресла, была сильнее страха. Он снова кивнул.
Квартира была чистой, безликой, пахнущей средством для мытья полов и одиночеством. Сергей дал ему полотенце, старые спортивные штаны и футболку. Душ был блаженством. Горячая вода смывала с кожи не только грязь, но и слои страха и усталости. Он вышел, красный от пара, и почти сразу уснул на расстеленном на полу диване, укрытый тяжёлым, чистым пледом.
Его разбудили руки. Было тесно и ничего не видно. Тяжёлые, навязчивые они ползли по его телу под футболкой. Он замер, сначала не понимая, где он, что происходит. Потом понял. И мир рухнул.
Тихий голос Сергея шептал что-то в темноте. Не злые слова. Какие-то оправдывающие, сладковато-липкие: «Всё хорошо… не бойся… ты же хотел тепла… я помогу…». Запах перегара и дешёвого одеколона.
Егор попытался вырваться, но мужчина был сильнее, придавил его весом. Произошло что-то короткое, грязное, болезненное. Не физически — там почти не было боли. Боль была где-то глубже, в самом центре того, что он ещё считал собой. Это было вторжение, погасившее последний огонёк внутри. После Сергей тяжело дышал, потный, и почти сразу заснул, отвернувшись, бросив его, как использованную салфетку.
Егор лежал неподвижно, глядя в потолок. Внутри него что-то сломалось. Не хрустнуло, а тихо, окончательно, разъединилось. Страх, осторожность, жалость, стыд — всё это испарилось. Осталась только одна субстанция. Чёрная, густая, абсолютная ненависть. Она заполнила его с самого низа, поднялась от кончиков пальцев ног, залила живот, сдавила грудь, вытеснила всё остальное из черепа. В голове не было мыслей. Был только белый, оглушающий шум и образ — образ отчима с ремнём, образ этого спящего мужчины. Они слились в одно лицо. Лицо мира, который ничего не даёт, а только берёт, бьёт, насилует.
Он встал. Движения были плавными, точными, как у автомата. Прошёл на кухню. Луна светила в окно, выхватывая из темноты ручку ножа, торчащего из деревянной подставки. Большой шеф-нож, с широким, тяжёлым клинком.
Он взял его в руку. Вес был хорошим, правильным.
Вернулся в комнату. Сергей храпел, разметавшись по кровати. Егор подошёл к дивану, посмотрел на обнажённую шею. Без мыслей. Без сомнений. Просто действие.
Он приставил лезвие. И провёл.
Это было не так, как в кино. Не чисто и не быстро. Это было влажно, шумно и ужасающе физично. Егор действовал с методичной, сосредоточенной яростью, пока движение не стало лёгким, а голова не отвалилась в сторону, уткнувшись в подушку.
Потом он стоял, тяжело дыша, с окровавленными руками. Шум в голове стих. Ненависть, выполнив свою работу, отступила, оставив после себя… пустоту. Тишину. Такую глубокую, что в ней звенело.
Он не испугался. Не закричал. Он устал. Бесконечно, космически устал. Последний мост, который отделял его от того, что было раньше, был уничтожен. Он сел на пол у дивана. Посмотрел на то, что сделал. И почувствовал не отвращение, а странное, извращённое успокоение. Спящий больше не мог ему навредить. Мир, в лице этого человека, был обезврежен.
Дрожь, наконец, накрыла его, но это была дрожь истощения. Он снял окровавленную футболку, вытер ею руки и лицо, отбросил в угол. Потом лёг на пол, прижавшись спиной к дивану, рядом с телом. Придвинулся ближе. Обхватил его холодную, одеревеневшую руку своими руками, как когда-то в детстве обнимал плюшевого медведя.
Ему было холодно. А здесь, в этой луже, рядом с тем, кто был источником зла, а теперь стал просто вещью, было… спокойно. Граница между жертвой и монстром, между спасителем и палачом стёрлась навсегда. Он пересёк её одним движением ножа.
Егор прикрыл глаза. В последний раз перед сном его взгляд упал на луну в окне, такую же холодную и безразличную, как и всё в этой жизни. А потом сон, тяжёлый и беспросветный, как вода в карьере, накрыл его с головой. Вместе с тем, что он только что совершил. Вместе со всем, что он потерял. Навсегда.