Я тогда первый класс закончил, и мы гуляли с другом в соседнем дворе. Двор этот мне и сейчас не нравится, а тогда выглядел совсем по-сиротски. С трёх сторон его сжимали побитые пятиэтажки. Из развлечений — песочница без песка и высокий забор детского сада, через который любопытно заглядывать и выдумывать, чем там занимается мелкота. Тем утром мама дала денег на карамельные часы, и мы с другом спорили, растают ли они, если носить их достаточно долго на запястье. Вскоре глазуревые цифры запачкались пылью, но часы всё ещё выглядели сладко.
Днём двор молчал. В нём, шаркая, существовала неустроенная старуха. Я боялся старуху будто наугад. Еле переставляющая ноги и не смотрящая прямо, она пугала своей беспомощностью. Пугали её сползшие на глаза жёлтые веки, её халат цвета половой тряпки. Она казалась заразной. Будто если подойдёт, то пропитаешься её поминочным запахом так сильно, что ни одна мочалка не вымоет.
И она подошла. А я перестал дышать.
Заговорит, напрягая изжеванный рот, и плюнет в тебя. Тогда капельки слюны запекутся на коже, разрастутся бесформенными светло-коричневыми пятнами, какие покрывают руки самой старухи. Мама увидит эти пятна и заплачет.
И она заговорила. А я немного попятился.
— Помогите, — сказала.
Мы с другом переглянулись.
Просто. Жалкая. Старуха.
Черная дыра вместо рта, потому что старая. Запах сгнившей лаванды, потому что больная. Просит, потому что беспомощная.
— Домой не пускают, — сказала. — Отведите меня домой.
Беспомощным надо помогать, если можешь. Это знали мы с другом. Это знала старуха. Она обернулась к дыре подъезда:
— Там.
Друг придержал меня за локоть. Глаза у него были просящие.
— Не пойдём, — шепнул. — Не надо.
Меня обдало стыдом перед старухой. Вдруг она услышала это «не пойдем»? Разве можно не пойти? Щеки загорелись. Я посмотрел на друга. Трус! А я не трус. И пойду. Потому что надо помочь.
Старуха уже шаркала к подъезду, и я шагнул следом.
Друг сделал три несмелых муравьиных движения и замер.
— Не надо! — почти крикнул.
Я не обернулся. Друг остался за спиной. У него была крутая джинсовая кепка, дома ждала приставка. У меня перед глазами были старушечьи ноги с синими венами, такими же как у моей бабушки, только страшнее.
Я шагнул в подъезд. И замер. Подъезд был обычным, но мне показалось, что стены чуть-чуть шевелятся, будто дышат. Пришлось проморгаться, чтобы стены перестали дрожать. А ещё пропала старуха. В пустую стену упирались пустые ступеньки.
— Пошли, — позвал друг с улицы. — Уходим!
Он пританцовывал перед подъездом, не решаясь шагнуть внутрь.
— Идём, — появился голос старухи где-то наверху.
Я обернулся. Никого.
— Идём же! — с улицы.
Друг попятился.
Я зажмурился, чтоб не выбирать, чтоб всё само решилось. В темноте было неуютно, и мне пришлось открыть глаза. Старуха стояла на следующей лесенке, припав к голым перилам. Кожа складками отекала по её лицу.
Я сделал шаг назад. Старуха смотрела на меня из-под век, и я не смог шагнуть второй раз.
Друг, раскрыв рот, будто собирается сказать что-то важное и срочное, так же внезапно закрыл его и рванул с места. Как в замедленной я видел: слетает кепка, падает в дворовую пыль, но он бежит, не замечая и не оборачиваясь, а потом в просвете между домами исчезает узкая спина.
Я хотел крикнуть, остановить его, но горло сжало от злости. Он ведь бросил меня и старуху совсем одних без помощи.
Старуха охнула. По ней будто пробежала рябь. Пятнистые руки впились в перила, чтобы удержаться.
— Надо выше, — сказала, заваливаясь. — Сильно выше.
Я прыгнул, подставляя под заваливающуюся старуху ладошки, и в этот момент понял: сейчас будет касание. Я не успел ничего сделать: ни одернуть руки, ни зажмуриться. Её локоть ткнулся мне в ладонь. Кожа была липкая, как болезнь.
Нитка на карамельных часах лопнула, конфетные бусины разбежались по ступеням. Старуха повисла на мне, и я невольно сжал её локоть крепче. Ладошки закололо и я догадался: это пятна со старухи переползают на меня.
На секунду мир исчез. Потом выплыл старушечьим лицом.
— Идём, — сказала.
Мы пошли, а я украдкой рассматривал ладони в тех местах, где их коснулся липкий старухин локоть. Пятен не появилось. За спиной светлел выход из подъезда. Он казался крохотным, как экран телевизора.
Подъезд вонял прокисшим, а от старухи пахло лавандой всё сильнее, будто она улилась духами, чтобы спрятать за ними что-то. Запах был настолько густым, что я боялся дышать ртом, чтобы не нахлебаться. Старуха рваными толчками плыла по ступенькам вверх. Я придерживал её и никак не мог подстроиться под шаг. Сухое тело то давило так, что я боялся оступиться и покатиться вниз, то делалось совсем невесомым, и тогда мне казалось, что уже я упускаю её, что вот-вот она сама покатится, переламывая хрупкие кости, и рассыплется по ступенькам, как мусор из ведра.
Через пару этажей я догадался, что можно не держать старуху под локоть, если она стала лёгкой, и попытался разжать пальцы, но они не послушались.
Мимо тянулись одинаковые стены с почтовыми ящиками. Из одного выглядывала голова куклы в черных точках от затушенных об неё окурков. На каждом этаже от площадки влево и вправо уползали коридоры, из которых обрывками доносилась жизнь. Откуда-то пахло то ли рыбой, то ли жареной картошкой. После третьего или четвертого послышалось:
— Да ну дверь-то закрой!
— Да закрыла я уже!
— А чего тогда так дует?
Хлопнула дверь, зачастили шаги. Совсем рядом были люди. Я хотел крикнуть: «Помогите!» Но старуха дернула меня за руку.
— Идём выше, — сказала.
Где-то за стеной смеялась женщина. Громко и звонко, но всё равно не так, как смеется мама.
Мы поднялись еще на два этажа. Смех стих, осталось только дыхание. Тяжелое — старухи, еле слышное — моё. И ещё будто чьё-то. Я оглянулся. Никого. Старуха обидно дёрнула меня за руку.
— Идём, — сказала. — Надо выше.
Мы прошли еще пролет. Чтобы не пугаться, я считал ступеньки. На каждом пролете их было по десять, но на очередном вдруг стало одиннадцать. А на следующем опять десять, и я бросил считать. А потом догадался, что и этажей слишком много, что в пятиэтажке не может быть столько этажей, они должны были закончиться уже давно.
Захотелось остановиться, но внезапно для себя я понял, что теперь старуха держит меня, а не я её. И она не остановится. И мы шли всё выше и выше сквозь повторяющиеся этажи с одинаковыми царапинами на зеленовато-больного цвета стенах. Снова попалась кукольная голова, выглядывающая из почтового ящика. Окурочных точек на ней стало больше.
Ноги болели от усталости, и я не верил, что мы когда-нибудь остановимся. Захотелось плакать и домой. Я начал обещать самому себе: если выберусь, то всегда-всегда буду убираться в комнате и слушаться маму с первого раза. Хотя бы остановимся. Пожалуйста, хотя бы остановимся.
И мы остановились. Старуха выпустила мою руку. По спине забегали мурашки, горло пережало, виски сдавило. Что теперь?
Лестница продолжала карабкаться наверх. Здесь из потолка, как последний зуб, торчала одинокая лампочка. Свет жёлтой кляксой ложился на заляпанный кафель, но его не хватало на весь этаж, и в уголках оставались лужицы темноты. Я и сам сделался жёлтым, как старухины веки. Особенно пожелтели руки. Они вообще казались чужими: её руками. В голове мелькнуло желание сбежать, сильное, как голод или боль в опухших ногах. Пусть даже придётся оторвать эти ставшие чужими руки, лишь бы убежать, лишь бы вернуться. Я посмотрел вниз. Перила и ступеньки уходили гораздо дальше, чем мы прошли. Я заглядывал туда, надеясь, что за мной вернулся друг. Тут же пришёл страх. Что, если подъезд теперь не впустит его или не выпустит меня? Что, если он прямо сейчас бежит по этажам, но тех становится больше и даже побеги мы навстречу друг другу, никогда не встретимся, потому что этажей всегда будет больше?
Будто подтверждая мои мысли, внизу прокатилась тень, скрипнула перила.
Я отпрянул. Это был не друг. Точно не он. И не тень. Кто-то шёл за мной. Или ждал, когда спущусь.
И в этот момент старуха качнулась. Совсем чуть-чуть. Я машинально схватил её крепче, чтобы не упала. А когда понял, что сделал, было поздно. Я снова держал её. Теперь, казалось, навсегда. И её пятна, ещё не успевшие по какому-то недоразумению переползти на меня, уже примеряются. Теперь им нет смысла притворяться.
Старуха распрямилась, сама вдернула свою руку из моей и юркнула в коридор. Тень внизу урчала, и я поспешил за старухой. Теперь она шла гораздо быстрее, ускоряясь от двери к двери, из-за которых слышалась чужая жизнь: звуки телевизора, клочки разговоров, звон посуды. А старуха всё прибавляла и прибавляла шаг, я почти бежал за ней.
Проскакивая мимо очередной двери, она бормотала:
— Эта? Не эта! Эта? Не эта!
Не эта!
Не эта!
Не эта!
Эта!
Дверь.
Обычная дверь. И напротив обычная. Мы промчались мимо трёх миллиардов таких же.
Старуха обернулась, и я впервые увидел её глаза. Они были ясными, как оставшееся на улице небо, голубыми, как джинсовая кепка.
— Кто там? — спросила. — Посмотри.
На облезлом дерматине торчал глазок. Свет за ним мигнул. Как посмотреть, если находишься по эту сторону, я не знал, но на секунду представилось, что встаю на цыпочки, тянусь к глазку, припадаю к нему и прилипаю навсегда. Тогда я точно не выберусь отсюда.
Старуха забарабанила в дверь, но дерматин глушил грохот.
— Пустите нас домой! — крикнула.
«Нас» мячиком заскакало по коридору и вернулось к моим ногам.
Дверь открылась.
Сначала я увидел ничего. Потом ничего стало плотнее и превратилось в силуэт.
— Ну, — сказал, чавкая. — Чего надо?
Голос у него был тихий и безразличный. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я наконец рассмотрел его. Он был большой. Огромный. Настолько, что дверной проём оказался ему мал. Просто здоровенный мужик в синих, провисших на коленях трико, с волосатым животом. В щетине прятались сизые пятна, какие бывают после водки. От него пахло «астрой», перегаром и ещё чем-то домашним. Кажется, щами. Такой же мужик жил и в моём доме. И в доме друга. Иногда даже папа становился таким мужиком.
Увидев эту привычность, старуха обмякла. Веки снова сползли на глаза, взгляд потух, руки сослепу зашарили по дверному косяку.
— Мы домой хотим, — попросила. — Пусти нас домой. На улице холодно, а я босая. Внучок все ноги вымочил.
Я посмотрел на старухины ноги, на свои. Она была в тапках, мои были сухими. И почему внучок?
Мужик, не слушая старуху, разглядывал меня и медленно моргал.
— Ты чей? — спросил.
Голос тихий, почти ласковый.
Старуха тянула его за руку, тыкала пальцем в мою сторону, блажила про холод и босые ноги. Он не реагировал. Смотрел только на меня, будто её не существовало.
— Я… я пошёл, — сказал я. — Меня мама ждёт.
Мужик переступил с ноги на ногу. В проёме за его спиной я увидел кухню. Стол, клеёнка в цветочек, тарелка с недоеденным супом. На полу, у порога, стояли тапки. Рядом с ними — топор. Обычный колун для мяса с тёмным пятном на лезвии.
Я смотрел на топор и не мог отвести взгляд. Мужик проследил за моим взглядом.
— Это для мяса, — улыбнулся. — Курицу рубить. Любишь курицу?
Старуха всхлипнула и сползла по косяку на корточки. Сидела у его ног, обхватив колени, и раскачивалась.
— Холодно, — бормотала. — Холодно, холодно…
Но ведь на улице лето, подумал я.
Мужик шагнул вперёд. Теперь он стоял почти вплотную ко мне. От него пахло чем-то горячим и липким. Я не понял чем, но внутри всё сжалось.
— Заходи, — сказал. — Раз пришёл. Чай попьем. А я пока баб Валю отведу домой.
Он улыбнулся. Коротко, одними губами. Потом поднял старуху, развернул и легонько толкнул в спину.
— Баб Валь, — сказал. — Ты этаж перепутала опять. Тебе выше. На следующий.
Старуха медленно поплыла по коридору. Она забыла обо мне, но всё ещё пересказывала кому-то, кого видит только она сама:
— Домой не пускают. А внучок ноги вымочил. Пустите домой.
Я смотрел ей в спину и вдруг понял: она просто больная, спятившая старуха.
Страшная, потому что брошенная. Странная, потому что больная. Здесь, потому что перепутала. И вовсе не заразная: пятна так и не переползли на меня. И коридор не такой длинный, чтобы в нём уместилось три миллиарда дверей. Обычный коридор обычной пятиэтажки. Как в моём доме. Как в доме друга. Как во всех пятиэтажных домах. Да и подъезда, наверное…
На лицо легла тень. Это мужик навис надо мной. Я попятился.
Он шагнул за мной. Спокойно, будто знал, что я никуда не денусь.
— Пойдём, — сказал. — Заходи в квартиру. Скорее.
И тогда я побежал. Я пролетел мимо старухи, выскочил на лестничную клетку и, перескакивая через несколько ступенек за раз, помчался вниз. Ступеньки ударяли в пятки, боль током прошивала до головы, но я бежал. Этаж. Ещё этаж. На очередном пролёте курил какой-то дед, глядя через грязное окно на улицу. Пробегая, я задел его, отчего дед разразился трёхэтажным матом. Настоящим, человеческим и беззлобным.
Ещё этаж. Под подошвами что-то тонко хрустнуло, и я успел было испугаться, что допрыгался по ступенькам, позвоночник сломался, а я пока не чувствую, но вот-вот свалюсь и тогда мужик с топором нагонит меня, схватит за волосы и отволочет в своё логово. Хруст повторился. Ещё раз.
Я посмотрел под ноги и обрадовался: это были конфеты от карамельных часов. Я сам их рассыпал здесь. Значит, выход есть и он совсем рядом.
Проскочил ещё один пролёт и будто врезался. Перед глазами светлел выход. Теперь он казался большим. Гораздо больше, чем вся эта пятиэтажка. Я сделал ещё рывок и оказался на свободе.
Сердце подскакивало до самого горла, пот заливал глаза. Я отбежал от подъезда и зачем-то уставился в чёрный провал входа. Кажется, никто не спешил за мной оттуда. Я попятился спиной. Что-то прыгнуло под ноги, и я больно грохнулся на лопатки, ободрал локоть. Снова успел испугаться, что мужик каким-то образом успел обмануть, что он сзади, что повалил меня и уже заносит топор над головой…
Но это была кепка. Джинсовая кепка, голубая, хоть и запачкавшаяся в пыли.
Я взял кепку и снова побежал. А через несколько бесконечных минут был дома.
Мама рассматривала меня сердитыми глазами.
— Свинёныш, — сказала. — Ты где уже успел так вымазаться? Иди в ванну. Вещи я сейчас застираю.
— И кепку, — попросил я.
— И кепку тоже! Конечно! — разозлилась мама. — Вчера только купила, а ты уже загадил!
Я замер. Кому купила? Как вчера?
— Мам, — сказал я и осёкся, потому что хотел объяснить, что это не моя кепка, что она друга. А потом понял, что не помню, как зовут друга. И какого цвета у него волосы. И как ни силился вспомнить, перед глазами выплывало пятно вместо лица. А вместо общих приключений — бесконечные лестницы страшного подъезда.
Я подошёл к маме и как есть, грязный и с разбитым локтем, с чужой-своей кепкой в руке обнял её. Уткнулся в халат. По щекам побежали горячие слёзы.
Мама погладила меня по голове. От неё сильно пахло лавандой и чем-то ещё. Чем-то… прокисшим?