Мы звали это Летом Вечного Понедельника. Казалось, оно будет длиться вечно: жаркий воздух над карьером, сладкая пыль на губах после краденых яблок и маслянистый запах старого гаража.
Карьер был нашим морем. Мы, трое — я, Серый и Бодя — ныряли с ржавой вышки, оставляя мир взрослых и обязательств где-то там, наверху. Вода была ледяной даже в самый зной, и после неё тело горело, будто очищенное огнём.
Сад старика Прокофьева — наша Атлантида. Мы были пиратами, а не воришками. Зелёные, кислые яблоки, «белый налив», были нашим сокровищем. Богдан, мастер по части побегов, всегда прокладывал маршрут. Серый следил за сторожевой собакой, а я набивал рюкзак, с сердцем, колотящимся в такт с нашими заглушёнными смешками.
А потом был гараж. Наш храм. Там, под капотом из пыли и паутины, жил «Феникс» — старая «Ява», когда-то красная, а ныне покрытая благородной патиной ржавчины и масляных потёков. Мы копались в ней бесконечно. Серый разбирался в карбюраторе, Бодя колдовал над проводкой, а я просто любил сидеть рядом, слушая их споры и мечтая. Мечтая об одном: о дороге.
— Представляете? Вот заведётся. Мы сядем. И просто поедем, — я говорил это, глядя на запертые ворота гаража, за которыми лежал весь мир. — По трассе М4. До самого моря. Или на север, к лесам. Куда угодно. Просто вперёд.
Серый в такие моменты откладывал гаечный ключ и вытирал руки об уже грязные джинсы.
— Да, это будет огонь. Но знаешь, «Феникс» ещё капризничает. Вот доведём его до ума — сразу. Обещаю.
Богдан, не отрываясь от клубка проводов, бурчал:
— Нам бы ещё бензина, и масло поменять. И крышку бензобака найти. Потом, на следующей неделе.
«На следующей неделе» становилось нашей мантрой. Лето Вечного Понедельника тянулось, но горизонт оставался непокорённым. Каждый раз, когда я заводил разговор о конкретной дате, находилась причина отложить. То надо было помочь кому-то, то погода портилась, то находилась срочная и невероятно важная возня.
Но в тот день что-то щёлкнуло. Мы как обычно были в гараже. Солнечный луч, пробившийся через щель в крыше, упал на бак «Феникса», и он вдруг заиграл, как живой. Я вдохнул знакомый запах бензина, пыли и железа и понял — сейчас или никогда.
— Всё. Я еду. Сегодня, — сказал я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал.
Серый и Бодя переглянулись. На их лицах не было привычных улыбок.
— Не сегодня, — тихо сказал Серый. — Ты же видишь, погода…
— Какая разница? — я уже крутил в руках ключ зажигания, который мы починили месяц назад. — Мы и так ждали два года! Целых два года!
Слова повисли в воздухе странным эхом. Откуда два года? Лето ведь одно, бесконечное…
Богдан подошёл и положил руку мне на плечо. Его ладонь была холодной, как вода в карьере на глубине.
— Останься. Ещё на денёк. Мы… мы сходим за яблоками. Как в старые времена.
Но я уже не слышал. Я вставил ключ, с трепетом, как в первый раз, повернул его. И «Феникс» зарычал. Не тем прерывистым кашлем, к которому мы привыкли, а ровным, уверенным, мощным рёвом зверя, сорвавшегося с цепи.
Я сел в седло. Кожа была тёплой от солнца. Я не оглядывался. Просто дал газу и выехал из гаража, сбив на ходу старую, гнилую дверь.
Ветер ударил в лицо, срывая с губ последние слова, которые я хотел крикнуть друзьям. В зеркале заднего вида я мельком увидел их. Они стояли у входа в гараж, в облаке пыли, которую я поднял. Не махали, не кричали вслед. Просто стояли, плечом к плечу, и смотрели. И выражение их лиц было не злым, не обиженным. Оно было… бесконечно грустным. Таким грустным, что у меня сжалось сердце.
Я рванул на трассу. Вперёд. К морю. К свободе. Мотоцикл летел, будто никогда не был ржавой грудой металла. Мир вокруг стал размываться, таять по краям, как старая фотография.
Рёв мотора слился с другим рёвом — нарастающим, металлическим, из прошлого. С визгом тормозов и звоном бьющегося стекла. Я почувствовал не ветер в лицо, а удар. Ледяной, всесокрушающий.
И открыл глаза.
Надо мной был не голубой купол неба, а белый потолок палаты. В нос ударил знакомый, но теперь осмысленный запах — не гаражной пыли, а антисептика, болезненной чистоты и тихой тоски. Шипение аппарата, мерный писк монитора.
Рядом, у кровати, сидела мать. Её лицо было измождённым, постаревшим на десять лет за те два, что я не видел. Она плакала, но уже беззвучно, просто гладя мою руку.
— Сынок… ты вернулся… — прошептала она.
Язык не слушался. Голова была ватной. Но сознание, пробиваясь сквозь туман, собирало осколки.
— Где… Серый… Богдан? — выдавил я с таким трудом, будто первый раз говорю в своей жизни.
Мать закрыла глаза, и слёзы покатились по её щекам быстрее. Она только покачала головой, не в силах вымолвить слова.
И тогда всё вернулось. Не Лето Понедельника. А та ночь. Ливень. Тот самый «Феникс», но ещё с коляской, который мы так и не починили до конца. Слишком быстрая скорость на мокром асфальте ночью. Фура, выехавшая на обочину. Ослепляющий свет фар. И крик. Не один. Троих.
Я не выжил. Я выжил наполовину. А они… они пришли ко мне. Не в карьер, не в сад, не в гараж. Они пришли туда, куда я сбежал — в последний, самый прочный сон мозга, пытающегося спастись от правды. Они были моими ангелами-хранителями и моими тюремщиками. Они держали меня в нашем идеальном, бесконечном лете, потому что за его пределами для них не было ничего. А для меня — была только эта палата, это изуродованное тело и знание, что я один.
Их грустные взгляды в зеркале… Они не прощались со мной. Они прощались с собой. Со своей последней, самой важной миссией — быть моими друзьями. Даже если для этого нужно было навсегда остаться в пыльном гараже, у края карьера, в тени яблонь, которые больше никто и никогда не обокрадёт.
Я закрыл глаза. Но теперь за веками не было солнца. Только холодная, одинокая тьма настоящего, и в ней — эхо мотоциклетного рева, уносящего меня не к морю, а обратно, в тот самый вечер, где на мокром асфальте навсегда остались трое мальчишек и их несбывшаяся мечта о дороге.