Дисклеймер: эта история — прямое продолжение моей крипипасты «Деревня Санкэбэцу. Помогите». Перед прочтением настоятельно рекомендуется ознакомиться с ней, а также с моей другой историей «Люди из колонн», чтобы понимать природу существа, с которым столкнулся протагонист.

Меня зовут Сато Маэда. Я бывший штурмовик специального отряда SAT Департамента полиции Саппоро. На моей груди сейчас блестит медаль за верную службу, а в рапортах высшего начальства моя фамилия вписана золотыми буквами — как офицера, который вместе с напарником в одиночку ликвидировал целую террористическую ячейку на севере Хоккайдо.

Какая же это мерзкая, тошнотворная ложь.

Они заставили меня подписать тридцать страниц документов о неразглашении, подделали баллистические экспертизы и замяли дело так изящно, что обыватель в Токио ни о чем не догадался. Но по ночам, когда в моей квартире гаснет свет, этот кошмар возвращается. Я закрываю глаза и снова чувствую запах паленого человеческого мяса, озона и ледяного пота. Я знаю правду. И эта правда не покинет меня до тех пор, пока земля не заберет моё тело.

Я долго молчал. Тридцать страниц о неразглашении — это не шутка. Но молчание тоже разрушает. Мой напарник, Такаги Шинода — единственный, кто прошел через этот ад вместе со мной, — уже год как в психиатрической лечебнице. Он больше не разговаривает. Только рисует на стенах палаты белые фигуры с пустыми глазами. Я пока держусь. Но я должен рассказать, что случилось в Санкэбэцу. Хотя бы для того, чтобы те, кто прочтет это, знали: есть вещи, которые не должны просыпаться.

В ту ночь нас отправили в Санкэбэцу. Нам сказали, что в деревне беспорядки, вызванные местным культом, и что связь оборвана из-за оползня. Нас было двадцать человек. Двадцать отлично обученных бойцов SAT в тяжелой штурмовой броне, с винтовками Type 89. Мы летели туда, уверенные, что скрутим пару десятков фанатиков с палками и вернемся к утреннему кофе.

Мы поняли, что всё очень серьезно, еще на подлете. Когда наш вертолет пробил плотную пелену тумана над холмами, прожекторы высветили колоссальный силуэт. На вершине горы, у самого ущелья, высилось чучело Аматерасу. Тринадцатиметровый уродливый идол из белого гипса с пустыми, черными глазницами. Статуя тянула свои массивные, грубо высеченные руки к небу, и в лучах вертолетного света она казалась памятником какому-то древнему, похороненному заживо безумию. У меня внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

Мы высадились прямо на центральной площади перед штабом секты «Синдзюцу Хикари». Нас встретила гробовая тишина и сотни пустых, не мигающих глаз. Люди в белых льняных одеждах стояли плотной стеной.

Командир отряда двинулся вперед, держа в руке ордер на арест Нобору Китагавы. Сам лидер культа вышел к нам без страха. Он выглядел точь-в-точь как на той злополучной записи блогера: длинная, аккуратная борода, круглые темные очки, скрывающие глаза, и эта безмятежная, мертвая улыбка на губах.

Когда командир зачитал обвинение, Китагава даже не вздрогнул. Он лишь медленно, почти величественно протянул вперед свои ухоженные руки, подставляя запястья под стальные наручники. Разъяренная, вооруженная толпа паствы позади него глухо зарычала, вскидывая старые автоматы и серпы, но Китагава поднял ладонь, призывая их к спокойствию. Его тихий, монотонный голос прозвучал над площадью:

— Успокойтесь, дети мои. Богиня не даст меня забрать. Силы этих грешников — ничто перед лицом истинного рассвета.

Мы погрузили его в вертолет. Лопасти взвыли, машина оторвалась от земли, поднимаясь над туманной деревней. Но не успели мы набрать и сотни метров высоты, как двигатель чихнул, приборы приборной панели безумно замигали, а из радиообмена пилотов донесся истошный крик. Вертолет резко потерял тягу и камнем рухнул вниз, срезая верхушки вековых сосен.

Удар был страшным. Металл скрежетал, ломаясь, как сухие ветки. Когда я, отплевываясь кровью, выбил деформированную дверь и вылез наружу, я обнаружил, что, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, весь наш отряд пережил крушение. Мы отделались ушибами и порезами.

Но то, что последовало за этим, было в тысячу раз хуже смерти в авиакатастрофе.

Китагава сидел на поваленном стволе дерева, его белые одежды были девственно чисты, а наручники валялись рядом, словно сделанные из хрупкого стекла. Он посмотрел на нас сквозь свои черные очки и тихо произнес:

— Я же говорил. Аматерасу не даст меня забрать таким грешникам, как вы.

Из леса хлынули они. Нас атаковал вооруженный культ.

Это не был бой с людьми — это была бойня с живыми автоматами. Их ничего не останавливало. Мой товарищ Ямада в упор выпустил очередь в грудь нападавшему сектанту, но тот, даже не замедлив шага, с вываливающимися внутренностями и пустой, блаженной улыбкой на лице, продолжал идти вперед, пока не вонзил охотничий нож Ямаде в горло. Они шли прямо под пули, они не чувствовали боли, их лица оставались абсолютно безэмоциональными. Это было противоестественно, страшно, немыслимо. Их воля была полностью стерта кем-то более сильным.

Но и мы не были мальчиками для битья. Мы — лучшие бойцы SAT, и даже против такой нечеловеческой тактики мы держались. Мы отстреливались, отступая организованно, перезаряжаясь на ходу, прикрывая друг друга. Сектанты шли волнами, и каждая волна ложилась под наш огонь — мы косили их десятками. Такаги Шинода, мой напарник, работал как машина: короткие, экономные очереди, каждая пуля — в голову или в сердце. Даже когда пули не останавливали их сразу, обездвиженные тела падали и задерживали наступающих. Я видел, как командир застрелил не меньше пятнадцати фанатиков. Снайпер снял пулеметный расчет сектантов, засевший на крыше зернохранилища. Мы заставили их заплатить за каждый шаг.

Но их было слишком много. Слишком.

Когда отряд потерял шесть человек, командир отдал приказ к отступлению. Мы прорывались сквозь чащу, задыхаясь, бросая тяжелое снаряжение, пока не вышли к затопленным рисовым полям на окраине деревни. Нам нужно было перегруппироваться, связаться со штабом, вызвать подмогу.

Но секта обнаружила нас и там. Они выросли из тумана, окружая нас кольцом. Один за другим мои друзья падали в грязную, окрасившуюся кровью воду. Командир, снайпер, пулеметчик... Их расстреливали, забивали, резали.

В конце концов, нас осталось только двое. Я и Такаги Шинода.

Мы стояли спина к спине посреди рисового поля, окруженные сотнями культистов в белых саванах. Магазины опустели. Броня пробита в нескольких местах. По лицу Такаги текла кровь из рассеченной брови, но он держался. Я сжимал в руке последнюю осколочную гранату, он — свою. Мы переглянулись. Слов не требовалось. Мы оба понимали: живыми мы не сдадимся. Заберем с собой хоть кого-то.

Из толпы вышел Китагава. Его круглая оправа блестела в тусклом лунном свете. Он смотрел на нас, двух израненных бойцов, и посмеивался — тихо, почти ласково, как смеются над детьми, которые не понимают очевидного.

— Храбрые, — произнес он, растягивая слово. — Но храбрость — это просто невежество. Вы даже не знаете, кому противостоите. Богиня смотрит на вас. И она смеется надо мной.

Он кивнул. Сектанты начали поднимать стволы.

Я уже занес палец над чекой. Такаги сделал то же самое. Еще секунда — и нас бы не стало.

Но пространство разорвал ослепительный, невыносимый луч света.

Посреди ночи — глубокой, глухой ночи — с неба ударили солнечные лучи. Настоящие, горячие, пронзительные. Они пробили плотные тучи, как копья, и вонзились в рисовое поле, мгновенно вскипятив воду в чеках. От неожиданности сектанты замерли. Китагава, прикрывая глаза ладонью, отступил на шаг.

И из этого сияния — медленно, величественно, словно сходя с небес по невидимой лестнице — спустилась она.

Это была женщина — молодая, с классическими, пугающе правильными чертами лица, какие высекают на старинных гравюрах. Но её красота была нечеловеческой. Она возвышалась над нами на добрых два метра ростом, и это было неправильно, это давило на нервы, потому что человеческие существа так не смотрятся. На ней было традиционное кимоно из тяжелого белого шелка с алыми узорами, ниспадающее до самой земли, и широкий пояс-оби, завязанный сзади огромным бантом. Её иссиня-черные волосы были уложены в высокую, безупречную японскую прическу, пронзенную длинными золотыми шпильками-кандзаси с подвесками из мелкого жемчуга, которые тихо позвякивали, хотя ветра не было вовсе. Кожа её была гладкой, матовой и белой, как у античных римских скульптур, и, казалось, сама источала свет. Глаза, лишенные зрачков — два цельных, высеченных из белого камня полушария — видели всё и одновременно смотрели сквозь тебя.

От её силуэта веяло таким леденящим, первобытным ужасом, что моя рука с гранатой окоченела. Такаги рядом со мной замер, забыв обо всем. Сектанты, которые секунду назад готовы были нас расстрелять, опустили оружие и завороженно уставились на незнакомку.

Китагава первым нарушил молчание. Он упал на колени, лицо его озарилось восторгом, которого я не видел у него даже во время ареста.

— Она... — выдохнул он. — Это она...

Сектанты, глядя на своего лидера, начали опускаться на колени один за другим. Они поняли быстро — быстрее, чем я. Они знали, кто перед ними. Или думали, что знали.

Китагава, сияя от фанатичного восторга, поднялся с колен и сделал шаг навстречу существу, раскинув руки. Слёзы текли по его лицу — впервые за всё время в его голосе прорезалось что-то живое, почти человеческое.

— Госпожа! Ты пришла! Три года мы возводили твой храм, три года мы очищали эту землю от скверны во имя твоё! Прими же своих верных детей! Мы ждали тебя! Мы...

Договорить он не успел.

Тонкий, как игла, луч света прошил его грудь насквозь — быстрее, чем он успел сделать вдох для следующего слова. Линзы его круглых очков лопнули, и за ними на долю секунды мелькнули глаза — не безумные, не просветлённые, а глаза человека, который в последний миг понял, что поклонялся не тому. Он рухнул в грязь замертво. В левой части его груди зияла идеально круглая, обугленная, прожженная солнцем дыра.

Существо перевело взгляд своих каменных глаз на коленопреклоненную толпу. Её голос прозвучал одновременно отовсюду и изнутри моей головы — низкий, вибрирующий, полный древней ярости:

— КТО МОИМ ИМЕНЕМ СЕЕТ ХАОС И СМЕРТЬ?

Сектанты замерли, их молитвы захлебнулись в глотках. В наступившей тишине она сделала один шаг вперед, и земля под её сандалиями пошла трещинами.

— ЭТО ВЫ ПОТРЕВОЖИЛИ МОЙ СОН?

Из толпы раздался истошный вопль. Несколько фанатиков, очевидно, из числа охраны — те, кто еще сохранил остатки рассудка, — вскинули автоматы и открыли огонь. Пули ударили в белый шелк кимоно и... отскочили. Я видел это своими глазами: свинец сплющивался о её кожу, словно о броню линкора, и падал в грязь расплавленными каплями. Она даже не покачнулась. На её скульптурном лице проступило выражение глубочайшего презрения.

— ДУМАЕТЕ, ТАКОЕ ЖАЛКОЕ ОРУЖИЕ МЕНЯ ОСТАНОВИТ?

Среди культистов началась паника. Осознав, что их «божество» пришло не за ними, они бросились бежать, спотыкаясь и бросая оружие. Но существо не собиралось их отпускать.

Используя какие-то нечеловеческие, запредельные возможности, она начала охоту. Она двигалась со скоростью звука, превращаясь в размытую белую полосу, и убивала со скоростью света. Вспышка — и у троих бегущих сектантов начисто срезает головы лазерным серпом. Еще вспышка — и группа фанатиков превращается в обугленные скелеты за долю секунды. Её длинные рукава кимоно развивались, хотя воздух стоял абсолютно неподвижным. Ей очень, глубоко не нравилось, что её имя использовалось как прикрытие для человеческих злодеяний. Это была не милость, это была ярость высшего существа, чей покой нарушили паразиты.

Финальным аккордом этой бойни стал глухой, раскатистый взрыв. Белая фигура взмыла в воздух, пролетела над долиной и одним ударом ноги обрушила тринадцатиметровое гипсовое чучело на вершине холма. Идол разлетелся на тысячи мелких осколков, похоронив под собой остатки Белого Храма.

Все было кончено. Над долиной занимался рассвет — яркий, пронзительный, на удивление солнечный. Небо очистилось от туч, стало пронзительно голубым, и золотые лучи настоящего солнца залили верхушки сосен, отражаясь в залитых кровью рисовых чеках. Природа словно радовалась тому, что кошмар закончился. Пели птицы. Воздух, еще минуту назад пропитанный озоном и горелой плотью, вдруг наполнился запахом хвои и мокрой травы.

На рисовом поле воцарилась мертвая тишина. Все сектанты были мертвы. На ногах стояли только я и Такаги, шатаясь от шока и потери крови.

Белое существо стояло посреди поля, и утренний свет играл на золотых подвесках её шпилек-кандзаси. Она смотрела на разрушенного идола, и на её лице застыло выражение спокойного, почти царственного удовлетворения.

Из заколоченных домов деревни, щурясь от яркого солнца, начали робко выходить выжившие мирные жители. Я видел их лица — изможденные, грязные, со следами трехлетнего ада. Среди них я узнал женщину средних лет с искусанными до крови пальцами — Юки, хозяйку лавки, старого фермера Госаку, отца Дзина в порванной сутане, поддерживающего сломанную руку. И парня в нелепой аниме-футболке — того самого блогера, который послал сигнал о помощи и каким-то чудом остался жив. Они выходили на свет, падали на колени прямо в грязь и со слезами на глазах благодарили белую женщину-скульптуру за спасение.

Существо медленно обвело их взглядом. Когда она заговорила, её голос звучал мягче, чем прежде — но в нем по-прежнему звенела сталь:

— ВСТАНЬТЕ.

Жители поднялись. Она посмотрела на них сверху вниз, и тень усмешки скользнула по её губам.

— ВЫ НЕ ВИНОВНЫ В ТОМ, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИЗОШЛО. ЭТИ ПОДОНКИ САМИ ЗАЗНАЛИСЬ. НО ЗАПОМНИТЕ — ЕСЛИ КОГДА-НИБУДЬ ЕЩЁ РАЗ МОЁ ИМЯ ПРОЗВУЧИТ В ЭТИХ МЕСТАХ НЕ ТАК, КАК ПОДОБАЕТ, Я ВЕРНУСЬ. И ТОГДА Я НЕ БУДУ РАЗБИРАТЬ, КТО ПРАВ, А КТО ВИНОВАТ. ВАМ НЕ СОВЕТУЮ ПОВТОРЯТЬ ИХ ПУТЬ.

Она выдержала паузу. Жители стояли, боясь дышать.

— ЖИВИТЕ. И НЕ БУДИТЕ ТО, ЧТО СПИТ.

Затем она повернулась ко мне. Я смотрел в её пустые каменные глаза и, заикаясь, выдавил из себя единственный вопрос:

— Что... что ты такое?

Она опустила взгляд. На её идеальных губах промелькнула тень холодной, едва заметной усмешки.

— ТА, КОГО ЭТИ ЧЕРВИ СЛАВИЛИ.

И вот тогда я понял. Всё встало на свои места — белое кимоно, солнечные лучи, золотые шпильки, это невозможное, подавляющее величие. Я был воспитан в традиционной японской синтоистской семье, я ходил в храмы и приносил подношения ками. Но я никогда не думал, что верховная богиня — Аматерасу, прародительница императорского рода — окажется вот такой. Не доброй, не милосердной. А такой.

Заметив мой ужас, существо ответило, и в её голосе послышалось равнодушие существа, живущего миллионы лет:

— Я НЕ БОГИНЯ. Я ХРАНИТЕЛЬНИЦА ЭТОЙ ЗЕМЛИ. И Я НЕ ТАКАЯ, КАК БОЛЬШИНСТВО МОИХ СОРОДИЧЕЙ, ЧТО СПЯТ В КАМЕННЫХ КОЛОННАХ ПО ВСЕМУ МИРУ. МНЕ ОМЕРЗИТЕЛЬНО, КОГДА МОИМ ИМЕНЕМ СОВЕРШАЮТ УЖАСНЫЕ ПОСТУПКИ.

Я набрался смелости и задал ей последний, нескромный вопрос:

— Если ты всё видела... почему ты не вмешалась раньше? Почему позволила им убивать?

Она обернулась, её силуэт начал медленно бледнеть, растворяясь в утренних лучах настоящего, встающего из-за горизонта солнца.

— Я НАБЛЮДАЛА, — сказала она. — МОЙ СОН БЫЛ СЛИШКОМ ГЛУБОК. ЗНАЮ, ЧТО ОНИ ТРИ ГОДА НАЗАД НАЧАЛИ СВОИ РИТУАЛЫ, НО ЧТОБЫ ТАКИЕ... САМИ ПРОБУДИЛИ МЕНЯ КОГДА ТВОЙ ОТРЯД АТАКОВАЛИ, ЗА ЭТО И ПОПЛАТИЛИСЬ. А ЗА ДОЛИНОЙ ЭТОЙ Я НАБЛЮДАЛА, НАБЛЮДАЮ, И БУДУ НАБЛЮДАТЬ.

Она исчезла, оставив после себя лишь легкий запах озона и тихий звон золотых подвесок, растаявший в утреннем воздухе.

Через три часа в деревню, наконец, прорвались регулярные армейские части и медицинские вертолеты. Нас с Такаги нашли посреди поля, окруженного сотнями обугленных трупов.

В управлении Саппоро нас обоих приставили к высшим наградам. То, как двое выживших бойцов SAT сумели за одну ночь уничтожить целую вооруженную до зубов секту, нашло свое «логичное» объяснение в официальных отчетах. Нам приписали невероятный тактический гений: якобы мы с Такаги заманили сектантов в ловушку на рисовых полях, использовали особенности местности, грамотно расходовали боеприпасы и в итоге перебили превосходящие силы противника. Разрушенную гипсовую статую, раздавившую храм, списали на намеренный тактический подрыв — дескать, мы сами заложили взрывчатку под идола, чтобы лишить секту символа веры и вызвать панику в их рядах. Баллистика была подделана, свидетельства мирных жителей — аккуратно подчищены. Чиновники из Токио были счастливы — концы зачищены, репутация страны спасена, и никаких сверхъестественных существ в отчетах не значится.

Но я сижу здесь, в своей темной комнате, и задаю себе один и тот же вопрос: почему она помогла нам? Почему именно в этот момент? Спасла ли она жителей, или просто уничтожила тех, кто мешал ей спать и искажал её суть?

Такаги не выдержал. Он уволился через месяц после награждения. Еще через два — попал в психиатрическую лечебницу. Я навещал его однажды. Он сидел в белой палате и рисовал на стене женскую фигуру с пустыми глазами и золотыми шпильками в волосах. Рисовал снова и снова, пока санитары не отбирали маркеры. Он не узнал меня. Он вообще никого не узнает.

Я пока держусь. Но по ночам, когда свет гаснет, я вижу её лицо. Эти каменные глаза, которые смотрели сквозь меня. И я понимаю: то, что мы встретили в Санкэбэцу, не было божественным откровением. Это было нечто совсем другое.

Я сделал один главный, страшный вывод из того, что случилось.

Существо, называющее себя Аматерасу — настоящее, живое, — не было ни добрым, ни злым в нашем понимании. Она не была богиней, которая слышит молитвы и печется о смертных. Она была хранительницей этой земли по своим собственным, непостижимым причинам. И в ту ночь она вступилась за нас не потому, что любила людей. А потому, что ей было омерзительно то, что творилось от её имени. Только и всего. В других обстоятельствах — сложись всё иначе — она могла бы помочь сектантам. Или уничтожить всю долину вместе с жителями. Или просто уйти обратно спать, оставив нас подыхать в грязи.

Она сказала, что таких, как она, много. Что они спят в каменных колоннах по всему миру. Я не знаю, кто они. Не знаю, где. Но я видел, на что способна одна из них — и это знание не дает мне спать. Потому что если это — то, что древние называли богами... то нам очень, очень повезло, что они спят.

Мы живём на планете, где под нашими городами, под древними руинами и в глухих лесах покоится нечто, что превосходит нас так же, как мы превосходим муравьёв. И самое лучшее, что может сделать человечество — это никогда, ни при каких обстоятельствах не будить лихо, пока оно тихо. Потому что, когда оно проснётся, оно не будет разбирать, кто прав, кто виноват. Оно просто сделает то, для чего создано.

И ещё одно. Не совершайте зло от имени тех, кого не знаете. Потому что им это может не понравиться. А когда им это не нравится — горят деревни, рушатся храмы, и сотни людей превращаются в пепел быстрее, чем успевают закричать.

Вот что я узнал в Санкэбэцу. Вот чему нет места в официальных рапортах. И вот что теперь знаете вы.