То, что я узнал от своего коллеги пару месяцев назад, до сих пор не укладывается у меня в голове. Эта чертовщина просто потрясла мой разум, и, если честно, я до сих пор проверяю по утрам, настоящий ли я сам и реален ли мир вокруг. Но давайте обо всём по порядку.

Мне двадцать три года. Не так давно я окончил ВУЗ и устроился работать по специальности в одну контору в центре. Работа самая типичная, офисная: сидишь за компьютером, вбиваешь данные, проверяешь таблицы, бесконечно стучишь по клавишам. Коллектив у нас подобрался весьма молодой, все примерно одного возраста, вечные шутки, мемы в рабочих чатах, обсуждение планов на выходные. Обычная офисная рутина.

Но был среди нас один коллега, который резко выбивался из общей массы.

Звали его Серёга, мой ровесник. Но вёл он себя и выглядел так, будто ему глубоко за шестьдесят. Одевался заведомо старомодно — какие-то глухие пиджаки с широкими плечами, рубашки, которые он строго заправлял в брюки, даже манера ходить была какой-то грузной, пенсионерской. Да и общался он сплошными анахронизмами. Вместо обычных офисных словечек выдавал тяжеловесные, книжные фразы. На запястье он неизменно носил старые массивные советские часы «Полет», которые заводил вручную каждое утро, оглушительно треща колёсиком в тишине опенспейса.

А как-то раз в общий чат коллектива в выходной день кто-то закинул ленивый вопрос: «Народ, как проводите воскресенье? Кидайте фотки». Все начали слать банальные кадры из кафе, спортзалов или компьютерных игр. И тут прилетает сообщение от Серёги — короткое видео. В кадре крутится тяжёлый советский винил на стационарном проигрывателе «Электроника», игла со специфическим благородным потрескиванием выдаёт какой-то старый ВИА, а на заднем плане в стенке выстроена ну очень внушительная, монументальная коллекция пластинок. Мы тогда знатно прифигели с такого олдскульного хобби.

Из-за всего этого ретро-стиля коллектив в шутку звал его не иначе как Сергей Борисович. Сам он реагировал на это абсолютно спокойно, ему даже как будто нравилось. Особенно смешно выходило, когда он где-нибудь косячил по работе. Начальник нашего отдела, мужик экспрессивный, вызывал его на ковёр и орал на весь опенспейс:

— Сергей Борисович, как так получилось-то, блять?! Разъебайся теперь как хочешь, но чтоб к вечеру всё было готово!

Серёга молча кивал, шёл к столу и… разъёбывался.

В том-то и был резонанс. При всей своей дедовской натуре, он уверенно, даже как-то хищно обращался с компьютером. Программы щёлкал на раз-два, печатал вслепую с бешеной скоростью. Да и в кармане у него лежал вполне себе современный нормальный смартфон — Айфон 15. Он даже соцсетями пользовался наравне со всеми. Правда, свои фотографии никогда не выставлял, профиль был полупустой. Но как-то раз я случайно заглянул в его подписки в ВК и обалдел: группы про советскую радиотехнику, старые ВИА, архивы ушедших эпох — короче, паблики словно для тех, кому за сорок, а то и за пятьдесят. Странный он был, вообще.

А ещё в свободное от работы время, когда мы сталкивались на улице или на перерыве, он шёл с кассетным плеером на поясе. Самым настоящим, старым, с поролоновыми наушниками на тонкой металлической дужке.

Естественно, его как-то раз напрямую спросили про этот плеер — мол, зачем и почему ты этот хлам таскаешь, когда в Айфоне любая музыка есть? Серёга тогда просто отшутился. Сказал, улыбаясь: «Ну, вайб ловите, молодёжь, эстетика!» — и даже предложил коллективу послушать. Нам, в общем-то, понравилось — старый добрый аналоговый звук, прикольно, чисто ради экзотики. Посмеялись и забыли.

А потом наступила пятница.

День был сокращённый, и мы всем отделом собрались в баре, чтобы отметить окончание недели. Алкоголь лился рекой, народ шумел, но ближе к полуночи все начали потихоньку разъезжаться. В итоге у стойки, под мигающим неоном, остались только мы вдвоём с Сергеем Борисовичем.

Я уже прилично захмелел, крутил в руках стакан и, глядя на его старомодный пиджак, решил спросить напрямую:

— Слышь, Сергей Борисович... Ну вот без протокола. Почему ты такой старомодный? Ну реально, дед дедом, хотя пашешь за компом как бог. В чём прикол-то?

Серёга молча допил свою порцию водки. Посмотрел на меня.

— А я не прикалываюсь, Лёха, — тихо сказал он. — Я действительно из другого времени. Мне восемнадцать лет исполнилось в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. А через день после совершеннолетия меня машина сбила.

Я ошалело уставился на него, а потом нервно хмыкнул.

— Серёг, ну хорош. Ты перебухал, походу, конкретно. С синькой уже завязывай, а то приходы вон какие ловишь.

Вместо ответа Сергей Борисович спокойно полез во внутренний карман своего дедовского пиджака, достал старый бумажник и вытащил оттуда маленькую, потёртую чёрно-белую фотокарточку. С выцветшего глянца тысяча девятьсот восемьдесят девятого года на меня смотрел парень на фоне советского ковра. На нём была олимпийка, а на поясе висел точно такой же плеер. И лицо… это было вылитое лицо Серёги. Один в один. Только взгляд там был живой, весёлый, не то что сейчас.

— Всегда с собой ношу, — тихо проговорил он, пододвигая фото ко мне. — Ткань на брюках посмотри, причёску. Скажешь ведь кому — не поверят, за сумасшедшего примут. А так хоть какое-то доказательство.

Хмель с меня сдуло за секунду. Я переводил взгляд с карточки на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, липкого страха.

— Понимаешь, Лёх, мы тогда знатно напились в честь моего совершеннолетия, — глухо продолжил он, уставившись в стол. — Пацаны, гитара, портвейн рекой… Голова гудела страшно. Ночью пошёл до ветру, потянуло меня к шоссе зачем-то. Воздухом подышать. Шёл вдоль обочины, пошатывался, соображал плохо. Слышу только — рёв надрывный, фары слепят. Из-за поворота «Рафик» вылетает, водила, видать, тоже бухой был. Я даже отскочить не успел. Помню этот глухой сильный удар, как кости внутри лопнули, как асфальт к лицу полетел и как свет погас. Всё, отжил своё Серёжка в восемьдесят девятом. А очнулся — бах! Вокруг две тысячи двадцать первый год. Моя загробная жизнь, понимаешь?

— Но… как? — пробормотал я. — Как ты вообще тут освоился, раз дело такое? Это же… другой мир.

— Непросто было, Лёх, — Серёга вздохнул и убрал фото назад. — Очнулся на остановке. Шок дикий. Всё шумит, вывески неоновые глаза режут, машины бесшумные летают, а люди — в синих медицинских масках, как в кино про апокалипсис. Чуть умом не поехал. Первые недели просто как привидение бродил, жрать-то надо. Благо, сообразил до старого адреса добраться. В Чертаново. Дом тот же, а квартиры вокруг обросли железными дверями, камерами… Поднимаюсь на этаж, сердце в пятки. Звоню. Дверь открывает дряхлый, сгорбленный старик. Лицо серое, в морщинах. Я вглядываюсь и узнаю… отца. Из квартиры пахнет корвалолом и старостью. Из-за его плеча выглядывает старушка, маленькая такая, сухая. Мать. У неё пакет с продуктами из рук так и выпал. Мать за сердце схватилась, бледная как мел, шепчет: «Серёженька… привиделся…» Отец её назад отодвигает, матом на меня орёт дрожащим голосом, думал, мошенник какой-то над стариками издевается. Они ведь меня в восемьдесят девятом в закрытом гробу схоронили, то, что от меня после «Рафика» осталось, отплакали, жизнь свою сломанную доживали.

Серёга сжал стакан так, что побелели костяшки.

— Сцена была страшная, Лёха. Старики трясутся, плачут, отец за топор схватился, кричит, чтоб я убирался. А я прямо на пороге стою и сквозь слёзы кричу им: «Пап, у тебя под матрасом в спальне тридцать рублей от заначки спрятаны были, я их стащил перед смертью! Мам, а ты мне перед школой всегда чай с чабрецом делала и ложку сахара пересыпала, помнишь?!» Отец замер. Топор выронил. В дом меня пустили, сидим, они меня трогают, проверяют — тёплый ли, живой ли… Мать в слезах трясущимися руками набирает младшего брата. То есть теперь-то ему уже за пятьдесят, седой весь, пузатый, бизнес у него свой. Мать ему в трубку воет: «Димка, бросай всё, поезжай срочно домой, ты увидишь того, кого совсем не ожидаешь!» Брат прилетел через полчаса, злой, наглый. Залетает в квартиру, видит меня — у него глаза на лоб. Чуть в драку на меня не полез, за грудки хватал, орал, что я тварь, которая решила развести беспомощных пенсионеров. Пришлось и ему поверить. Я ему напомнил, как мы втихаря от бати за гаражами его сломанный мопед прятали и как он колено до кости расшиб, а я ему рану одеколоном заливал. Димка побледнел, сел на стул и замолчал.

Серёга перевёл дух и сделал ещё глоток водки.

— Вот Димка, брат мой младший, со своим бизнесом и связями, как раз постепенно и помог мне легализоваться в этой современности. Геморрой был страшный, ты сам подумай: нельзя же просто так взять и прийти в современный колледж с советским аттестатом, которого к тому же физически не существовало в новых базах. Дима через свои каналы подсуетился, документы мне новые справил, справки, всё с нуля купил. Оплатил мне учёбу в колледже на IT-специальность. Я ведь понял, что сейчас всё на компьютерах завязано. Днями и ночами сидел в интернете, Лёха. При помощи сети я как раз таки шаг за шагом наверстал всё упущенное. Читал взахлёб, что в политике происходило, как технологии развивались за все те почти тридцать семь лет моего отсутствия. Сказать, что я охренел от того, как мир изменился — это ничего не сказать. В колледже в окружении молодёжи вольно-невольно адаптируешься, язык ваш перенимаешь. Жить-то надо, раз распределили сюда. Справедливости ради, я все свои анахронизмы и словечки старые там скрывал по мере возможности, под здешних косил, чтоб пальцем не тыкали. Это уже в офисе расслабился. И деться мне некуда, с ними теперь и живу, с родителями. А куда податься? Родная кровь. Брат-то меня перерос, смешно и жутко: младший брат теперь мне в отцы годится. Хорошо хоть, он у родителей был всё это время, пока меня не было. Опорой им стал.

Серёга покрутил в руках свой Айфон 15, на экране которого отражались неоновые огни барной стойки, а потом нежно коснулся старого кассетного плеера на поясе.

— А насчёт плеера… Это ведь и был их подарок мне на совершеннолетие в том самом восемьдесят девятом. Отец через фарцовщиков достал, настоящий Sony Walkman из Западной Германии. Мечта! Хорошо хоть, в ночь гибели я его с собой не взял, дома на столе оставил. Он у них тридцать с лишним лет в коробке и пролежал, как память обо мне. Единственная живая вещь из моей настоящей жизни. Несмотря на возраст, родители, слава богу, в уме ясном пребывают и не особо болеют, на своих ногах. Но они смотрят на меня каждый день — молодой труп из своей юности — и плачут тихонько по углам.

Он поднял на меня свои мёртвые, бесконечно уставшие глаза.

— Но подводя все эти итоги, Лёха… Лучше бы я тогда с концами умер. Честно. Ужасно это — быть таким вот гостем из прошлого. Ни там тебя уже нет, ни здесь ты толком не нужен.

Я сидел в полном, абсолютном ошеломлении. Мой разум отказывался принимать услышанное, но факты, его тон, эта жуткая фотография — всё складывалось в безумную, леденящую картину.

Серёга заметил моё состояние, чуть придвинулся и негромко, но жёстко сказал:

— Ты только помалкивай в офисе, понял? Мне проблемы не нужны. Хотя… расскажешь кому, всё равно ведь не поверят. За дурака посчитают.

Он поднялся, застегнул пиджак, нацепил поролоновые наушники и ушёл, оставив меня один на один с грохочущей музыкой бара.

Я долго не мог пошевелиться. И пока я сидел там, тупо уставившись в пустой стакан, до меня вдруг дошёл истинный, самый страшный вывод из всей его истории.

Если наш продвинутый, сияющий двадцать первый век с его технологиями, айфонами, возможностями и вечной суетой — это для кого-то Загробный Мир, куда отправляют после смерти… То кто тогда все мы, родившиеся и живущие здесь? Живые ли мы вообще? Или мы все — просто бездушные статисты, массовка, населяющая чьё-то чужое, бесконечное цифровое Чистилище?