Ключ повернулся в замке с сухим щелчком, словно ломая какую-то древнюю печать. Артём толкнул дверь плечом — она неохотно поддалась, скрипнув на петлях, будто жалуясь на беспокойство. Внутри пахло пылью, затхлостью и чем-то ещё — сладковато-горьким, как засохшая полынь.
— Ну что, поздравляю с новым жильём, — сказал за его спиной Дима, переступая порог с двумя картонными коробками в руках. — Дешёво, центр, высокие потолки. Что ещё нужно бедному студенту?
— Только чтобы крыша не текла, — усмехнулся Артём, оглядывая прихожую.
Квартира была в старом доме с толстыми стенами и немного кривыми полами. Паркет поскрипывал под ногами, издавая разные звуки — то глухие, то резкие, будто под ним были пустоты. Окна выходили во двор-колодец, куда даже днём попадало мало света. Комнаты казались больше из-за почти полного отсутствия мебели предыдущих жильцов.
— А почему так дёшево-то, кстати? — Дима поставил коробки на кухонный стол, покрытый жёлтой, липкой от старости клеёнкой.
— Хозяин сказал, что давно пустует. Ремонт делать надо, вот и цена низкая.
Дима кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то — лёгкое сомнение, может быть. Он подошёл к печке, которая занимала половину кухни — массивная, изразцовая, явно дореволюционная. Провёл пальцем по одному из сине-белых изразцов, изображавших странную птицу с веткой в клюве.
— Старина тут… Чувствуется, — пробормотал он. — Ладно, помогай разгружаться.
К вечеру самое необходимое было расставлено. Спать Артём решил в самой маленькой комнате, бывшей, судя по встроенным полкам, кладовой. Здесь было хоть немного уютнее, чем в огромной зале с двумя окнами, в которых уже к пяти часам начинало темнеть, отражаясь в потёртых стёклах, как в чёрных зеркалах. Дима ушёл ближе к ночи, пообещав зайти на следующий день помочь с книгами. Дверь закрылась за ним, и в квартире воцарилась тишина — густая, тяжёлая, будто её можно было потрогать.
Первая ночь.
Артём долго ворочался на раскладушке. Скрип паркета под ним отзывался на каждое движение, и ему чудилось, что это скрипят не доски, а чьи-то старые кости. За окном, в глубоком колодце двора, царила кромешная тьма, не пробиваемая ни одним фонарём. Он уже начинал проваливаться в сон, когда услышал первый звук. Тихое, едва уловимое шуршание. Как будто по полу кухни провели сухой метлой. Или подолом длинной, грубой ткани. Артём замер, прислушиваясь. Шуршание повторилось, теперь ближе — прямо за тонкой дверью его комнаты. Потом послышался лёгкий стук — будто постучали одним длинным ногтем по дереву. Раз, два, пауза. Потом ещё раз.
«Дом старый, — мысленно сказал себе Артём. — Топить начал, дерево оседает. Всё нормально».
Он натянул одеяло на голову, стараясь дышать ровно. И тогда он почувствовал запах. Тот же сладковато-горький аромат сухиой полыни, но теперь с едва уловимой нотой гнили, как у залежавшегося в шкафу лекарства. Шуршание прекратилось. Но в тишине, на грани слуха, послышался другой звук. Тихий, прерывистый звук, похожий на то, как кто-то беззвучно смеётся, просто выдыхая воздух сквозь сжатые губы. Артём не спал до рассвета, пока серый свет не начал пробиваться во двор и сквозь занавеску. Только тогда он позволил себе забыться тяжёлым, безвидным сном.
Вторая ночь.
Днём, при солнце, ночные проишествие показались глупостью и непривычкой на новом месте. Дима помог расставить книги, покрутил у виска, когда Артём в шутку упомянул о ночных звуках.
— Один в старой квартире, конечно, страшно. Привыкнешь. Или заведи кошку, пусть мышей ловит, если они тут есть.
Но мышей не было. Артём это чувствовал. Было что-то другое. Перед сном он решил проверить все комнаты, запирая окна. В зале его взгляд упал на пепельницу — простую стеклянную, которую он точно оставил на журнальном столике. Она стояла на подоконнике, ровно посередине. Артём пожал плечами — наверное, Дима переставил, когда вытирал пыль. Ночь наступила рано, и с ней пришёл холод. Не обычный осенний холод, а сырой, пробирающий до костей, будто исходящий от самих стен. Артём включил маленький обогреватель, но он помогал слабо, лишь создавая островок тепла вокруг кровати. Шуршание началось почти сразу, как он лёг. Но теперь оно было громче, увереннее. И не только на кухне. Оно двигалось по коридору, замирало у двери его комнаты. Артём лежал, не шевелясь, уставившись в потолок, где плясали тени от уличного света (но света-то не было во дворе — откуда тени?). Он слышал, как где-то тихо, едва слышно, позвякивает стекло. Как будто кто-то трогает его хрустальные бокалы, которые ещё не распакованы и стоят в коробке в зале. Потом в тишине раздался чёткий звук шагов. Медленных, тяжёлых, словно кто-то в тяжёлых, ботинках переступал с пятки на носок. Они прошли из коридора в залу и остановились у печки. Артём почувствовал, как волосы на его руках встали дыбом. Он сжал края одеяла, готовый в любой момент вскочить и закричать. И в этот момент прямо у его уха, будто с той стороны подушки, раздался шёпот. Невнятный, состоящий лишь из шипящих и свистящих звуков. В нём не было слов, но было намерение. Оно было острым, как игла. Артём вскрикнул и отпрянул к стене, включая настольную лампу. Свет залил комнату, выгоняя тени в углы. Никого. Только его книга, которую он читал перед сном, лежала не на тумбочке, а на полу, раскрытая посередине. Он точно её не ронял. Остаток ночи он провёл при свете, не смыкая глаз, и каждую минуту ему казалось, что в углу, куда не достаёт свет лампы, кто-то стоит. Неподвижно. И наблюдает.
Третья ночь.
День прошёл в тумане. Артём позвонил Диме, но тот был занят. Говорил, что заедет завтра. Артём пытался работать за компьютером, но его взгляд постоянно скользил к дверному проёму. Ему чудились движения на периферии зрения — мелькания, будто кто-то только что прошел из комнаты в комнату. Но когда он поворачивал голову, там никого не было. Он обнаружил, что полка с книгами в зале, которую они с Димой аккуратно расставили, теперь была в полном беспорядке. Тома лежали на боку, некоторые валялись на полу. А один, старый сборник сказок, был раскрыт на странице с иллюстрацией — тёмный лес и силуэт бабы-яги в ступе. Кто-то оставил на странице коричневатый, жирный отпечаток, похожий на оттиск пальца, но слишком длинный и узкий. К вечеру Артём собрал всю волю в кулак. Он проверил все замки, задвинул щеколду на балконной двери (которой, как он помнил, не было раньше — просто ручка, а теперь появилась маленькая ржавая щеколда). Поставил на кухне стул, прислонив его к дверце печки — на всякий случай. В комнате он включил все источники света, какие нашёл: лампу, ночник, даже экран телефона. Но тьма за окном была настолько густой, что свет внутри квартиры казался неестественным, театральным, будто он освещал сцену перед спектаклем, на который вот-вот выйдут актёры.
И они вышли.
Едва он лёг, свет в комнате моргнул и погас. Не только у него — в соседней квартире напротив, тоже воцарилась темнота. Тишина стала абсолютной, будто выключили даже звуки города. Артём замер, сердце колотилось где-то в горле. Он потянулся к телефону, чтобы включить фонарик.
И тут его ногу коснулось что-то холодное.
Не просто холодное — ледяное, обжигающее холодом, как сухой лёд. Это было похоже на прикосновение руки, но не живой. Длинные, костлявые пальцы обхватили его щиколотку и сжали. Боль была пронзительной, будто эти пальцы впивались сквозь кожу прямо в кость. Артём закричал и дёрнулся, вырывая ногу. Прикосновение исчезло, но холод остался, расползаясь по телу. В темноте что-то задвигалось. Он слышал скребущие звуки по стенам, будто кто-то полз по обоям длинными ногтями. Слышал тяжёлое, хриплое дыхание прямо над своей головой, хотя над кроватью ничего не было. И запах — теперь сильный, удушливый, смесь ладана, земли и чего-то прокисшего. Он в панике нащупал телефон, включил фонарик. Луч света дрожал в его трясущейся руке. Комната была пуста. Но на белой стене напротив кровати, там, где секунду назад ничего не было, теперь отбрасывала огромную, искажённую тень. Тень сидящей сгорбленной фигуры с невероятно длинными руками и взъерошенными, торчащими в стороны волосами. Тень медленно, с болезненным скрипом, повернула голову в его сторону. И в этот момент прямо в его ухо, влажным, липким шёпотом, прошипело:
«Моё…»
Стул на кухне с грохотом упал. Дверца печки с лязгом распахнулась. Артём не помнил, как выбежал из комнаты, как схватил ключи и выскочил на лестничную клетку. Он мчался вниз по скрипучим ступеням, не оглядываясь, хотя чувствовал на своей спине пристальный, ненавидящий взгляд из-за приоткрытой двери его новой, дешёвой, нехорошей квартиры. Он добежал до первого этажа и прислонился к холодной стене подъезда, судорожно глотая воздух. Наверху, на его этаже, тихо скрипнула дверь.
А потом послышались шаги. Медленные, тяжёлые. Они вышли на лестничную площадку и остановились, будто прислушиваясь.
И начали спускаться.
Дрожащими руками Артём набрал номер Димы. Тот подъехал к дому на такси, заспанный и раздражённый, но увидев бледное, искажённое страхом лицо друга, все вопросы застряли у него в горле.
— Ты выглядишь так, будто видел смерть, — констатировал Дима, впуская Артёма в свою уютную однушку в новостройке. — Ладно, давай по порядку. Артём рассказал всё. Про шорохи, про шаги, про шёпот у уха, про ледяную хватку за щиколотку и тень на стене. Говорил сбивчиво, путаясь в деталях, но само его состояние — лихорадочный блеск глаз, нервные подёргивания рук — было убедительнее любых слов. Дима слушал молча, наливая в стаканы крепкий, недорогой виски. Выпил свой залпом.
— Слушай, — начал он осторожно. — Я понимаю, одному в старом доме, давление, учёба… Может, сходишь к неврологу? Или в церковь, для успокоения?
— Ты мне не веришь, — безнадёжно сказал Артём.
— Верю, что тебе страшно. В остальное… не знаю. Дом старый, скрипит. Могло померещиться. Особенно после той истории с отпечатком на книге. Сам накрутил. Артём опустил голову. Он чувствовал себя идиотом. Но ещё сильнее он чувствовал ледяной холод, всё ещё засевший глубоко в костях ноги. Это не было воображением.
— Останься у меня сегодня, — предложил Дима. — А может и на пару дней.
Артём кивнул. Он провёл у Димы два дня. Два дня почти нормального сна, горячей еды и человеческого общения. Страх отступил, превратившись в смутную, фоновую тревогу. Разум начал подкидывать логические объяснения: отравился угарным газом от старой печки? Переутомился? Сонный паралич?
На третий день Дима, хлопнул Артёма по плечу, заявил:
— Ну что, храбрец? Пора возвращаться в логово призраков. Или ты уже сдал квартиру и переехал ко мне навсегда?
— Я не могу всё бросить, — вздохнул Артём. — Аренда оплачена на полгода вперёд. Да и… надо же посмотреть ей в глаза. Или во что там у неё вместо глаз.
— Вот это настрой! — Дима засмеялся, но смех прозвучал нервно. — Ладно, я поеду с тобой. Посидим, выпьем пива, подрессируем твою параною. Если что-то скрипнет — будем бить молотком по батареям. Договорились? И вот они снова в квартире. Дневной свет, пусть и скупой, делал её просто старой и неухоженной, а не зловещей. Дима привёз пива, чипсов и свою портативную колонку. Музыка заполнила пространство, вытесняя гнетущую тишину.
— Видишь? — Дима развёл руками, делая глоток из банки. — Никакой мистики. Просто нужен хороший ремонт и живое присутствие. Твоя бабка-ведьма, наверное, ненавидит техно.
Артём пытался улыбнуться. Он с благодарностью смотрел на друга. Дима был якорем в этой бушующей реальности. Он громко смеялся, передвигал мебель в шутку, «выгоняя полтергейста», и вообще вёл себя так, будто был хозяином положения.
К вечеру выпитое пиво дало о себе знать. Дима потянулся.
— Ну, мне нужен тот самый твой жуткий туалет. Где у вас тут, в царстве теней, санузел?
— В конце коридора, — кивнул Артём. — Но дверь туда туго закрывается.
— Не страшно, — Дима шутливо скрестил руки на груди. — Если что, зови на помощь. Только без смеха.
Он вышел, оставив дверь в комнату приоткрытой. Артём услышал его шаги по коридору, скрип половиц, потом — щелчок выключателя и звук закрывающейся двери. Музыка из колонки играла тихо, какой-то маловразумительный инди-рок. Прошла минута. Другая. Артём начал нервно постукивать пальцами по банке. В квартире стало как-то слишком тихо, даже сквозь музыку. Он подошёл к двери и прислушался. Ничего. Только старая сантехника где-то глухо булькала в стенах. И вдруг музыка из колонки захрипела и заглохла, сменившись на резкий, пронзительный белый шум. Артём вздрогнул и потянулся к ней, чтобы выключить. В этот момент в коридоре раздался приглушённый, но отчётливый стук — будто кто-то три раза медленно постучал костяшками пальцев по двери в туалет. Тук. Тук. Тук.
— Дима? — позвал Артём, и его голос прозвучал неуверенно.
Ответа не было. Белый шум из колонки стих так же внезапно, как и начался. Воцарилась абсолютная, давящая тишина.
— Дима, перестань хернёю страдать! — крикнул Артём уже громче, делая шаг в коридор.
Коридор был погружён во мрак. Свет из комнаты выхватывал только первые метры — облупившиеся обои, вешалку с его курткой. В дальнем конце, у двери в туалет, царила темнота. И эта темнота казалась неестественно плотной и густой, словно никакой свет, не мог её развеять. Артём замер, сердце заколотилось где-то в висках. Он слышал только своё прерывистое дыхание.
Потом из-за двери туалета донёсся голос Димы. Но это был не его обычный, уверенный баритон. Голос звучал сдавленно, испуганно, почти шёпотом:
— Артём… Эй, Артём…
— Что? — отозвался Артём, не решаясь сделать шаг вперёд.
— Здесь… кто-то есть. Со мной, — голос оборвался, и послышался резкий, подавленный звук, будто Диму схватили за рот.
Больше Артём не думал. Он рванулся вперёд по коридору, в темноту, натыкаясь плечом на косяк. Его рука нащупала выключатель на стене у туалета. Он щёлкнул им. Ничего. Лампочка не загорелась. Но в щель под дверью не пробивалось никакого света — значит, внутри тоже было темно.
— ДИМА! — закричал он, хватаясь за ручку. Дверь не поддавалась. Её не просто заперли изнутри — её будто кто-то держал, упираясь с той стороны. — Открой! Что там?! В ответ — только тяжёлое, хриплое дыхание. Не Димы. Другое. Медленное, влажное, с присвистом на вдохе. И скребущий звук — длинный, сухой, как будто по внутренней стороне двери медленно проводят чем-то острым. Ногтем. Когтем. Затем раздался голос Димы, но теперь он звучал прямо из-за двери, в сантиметре от дерева, полный чистого, животного ужаса:
— Она… она здесь! Не открывай! Не…
Его слова оборвались криком. Но крик был странным — приглушённым, словно его рот чем-то забили. Послышалась борьба: глухие удары тела о кафель и трубы, отчаянное шарканье ног. И над всем этим — тот самый беззвучный, выдыхаемый смешок, который слышал Артём в первую ночь. Теперь он был громче. Злобнее. Артём отпрянул от двери, огляделся в панике. Взгляд упал на тяжелый чугунный утюг, валявшийся в углу коридора (он нашел его в шкафу и так и не выбросил). Не думая, Артём схватил его и со всей силы ударил по дверной ручке. Дерево треснуло, металл со скрежетом поддался. Он ударил ещё раз, выбивая замок. С треском дверь распахнулась внутрь. Туалет был погружён во тьму, но свет из коридора, падающий наискосок, выхватил сцену, которая навсегда врезалась Артёму в память. Дима сидел, прижавшись спиной к бачку унитаза, лицо его было мертвенно-бледным, глаза закатились так, что были видны белки. Он судорожно обхватил себя руками, его тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Рот был открыт в беззвучном крике. Самым ужасным было то, что происходило с его волосами. Прямо над его головой, в том месте, где должен был висеть светильник, клубилась тень. Не просто отсутствие света — плотная, бархатисто-чёрная субстанция, похожая на клубок спутанных волос или на гнездо из тонких, извивающихся щупалец. И из этого клубка медленно, как паутина, спускались пряди. Не тени, а самые настоящие волосы — седые, грязные, слипшиеся. Они касались головы Димы, плеч, обвивали его шею с пугающей, почти нежной медлительностью. Одна прядь уже коснулась его щеки, поползла к углу рта. И в воздухе стоял тот самый запах — ладан, тлен и что-то прокисшее, но теперь такой сильный, что перехватывало дыхание. Артём замер на пороге, парализованный. Его мозг отказывался принимать увиденное. И тогда Дима резко дёрнулся. Его взгляд, безумный, полный немого ужаса, сфокусировался на Артёме. Он открыл рот, и выдохнул, почти не шевеля губами:
— Видишь?..
Это слово, произнесённое шёпотом полного отчаяния, сломало паралич. Артём ворвался в тесное помещение, отчаянно махая руками, разрывая невидимые нити, хватая Диму за куртку. Он не чувствовал прикосновений этих волос, но сквозь толстую ткань куртки ощущал леденящий холод, исходящий от них.
— Выходи! Быстро! — закричал он, таща друга на себя.
Дима, казалось, обмяк, его ноги не слушались. Артём с нечеловеческой силой, порождённой адреналином, выволок его в коридор, протащил мимо тёмной кухни, где что-то с лязгом упало со стола, мимо открытой двери в тёмную залу, откуда на них пахнуло ледяным сквозняком. Он не оглядывался. Он бежал, таща за собой почти безжизненное тело друга, к входной двери. Ключи! Он судорожно рылся в карманах, пока Дима, сползая, сидел на корточках у стены, беззвучно шевеля губами, его глаза были прикованы к темноте коридора, откуда они только что вырвались. Наконец, щелчок замка. Дверь распахнулась, впуская холодный, но живой воздух лестничной клетки. Они вывалились на площадку, и Артём захлопнул дверь с такой силой, что стекло в глазке задрожало. На секунду ему показалось, что из-за двери, сквозь древесину, доносится тот самый скребущий звук и шипящий выдох.
Потом — тишина.
Спускались по лестнице молча. Дима шёл, держась за перила, его шаги были неуверенными, пьяными, хотя алкогольное опьянение давно должно было пройти. Он не произносил ни слова. Только на улице, под жёлтым светом уличного фонаря, когда они отбежали от подъезда метров на сто, он остановился, опёрся руками о колени и его начало трясти — сначала тихо, потом всё сильнее, пока его всего не начало бить в настоящей истерике. Он не плакал. Он просто дрожал, издавая сдавленные, хриплые звуки. Артём стоял рядом, беспомощный, положив руку ему на плечо. Он чувствовал, как под пальцами бьётся нервная дрожь.
— Такси, — хрипло сказал Артём, доставая телефон. — Вызываю такси. К тебе.
Дима лишь кивнул, не в силах выговорить ни слова.
Поездка прошла в гробовом молчании. Дима сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, глаза закрыты. Артём смотрел в окно на мелькающие огни, и каждый тёмный проём в старых домах казался ему теперь глазницей, каждое скрюченное дерево — замершим в ожидании силуэтом. Только когда они поднялись в квартиру Димы, когда щёлкнул замок на металлической двери, когда зажглось тёплое, яркое освещение, с Димой что-то произошло. Он медленно обвёл взглядом свою безопасную, знакомую прихожую — стеллаж с кроссовками, постер с любимой группой, ведёрко для зонтов. Казалось, он убеждался, что всё это реально. Что он здесь. Потом он повернулся к Артёму. Цвет медленно возвращался к его щекам, но глаза всё ещё были огромными, потрясёнными. Он посмотрел прямо на друга, и в его взгляде не было ни капли сомнения, ни тени прежнего скепсиса. Был только шок, ещё не переработанный умом, и чистая, нефильтрованная правда.
Он открыл рот, и голос его был низким, надтреснутым, но абсолютно ясным:
— Да, уж...вот это ночка!