«Там, куда мы отправимся, не нужны глаза, чтобы видеть»Event Horizon, 1997
Свой самый первый фильм ужасов я посмотрел, кажется, лет в пять. Тогда у меня, само собой, не было ни малейшего представления о киноязыке, саспенсе или структуре хорошего сценария, зато с впечатлительностью и воображением был полный порядок. Батя мой обычно смотрел по телеку какие-нибудь боевики категории «Б» или новости, а мама – сериалы. Для маленького меня телевизионный репертуар ограничивался утренними сеансами мультфильмов во время сборов в садик и тем, что смотрели мои родители. Впрочем, ввиду возраста, мало что из «взрослых» фильмов увлекало моё внимание по-настоящему и надолго.
Но как-то раз, когда папа уснул за просмотром очередного зубодробительного боевичка, от начала и до самых финальных титров плотно заряженного стандартными голливудскими клише, на канале, после недолгой рекламной паузы, начался другой фильм. Я не помню ни его названия, ни сюжета. Спустя много лет в памяти зафиксировались лишь отдельные образы и детали: лишённые натуралистичности, но от этого даже более эффектные сцены смертей; кукольные, но внушающие ужас монстры, воссозданные с помощью магии практических эффектов; сцена с омерзительной рукой, вылезающей из канализации и утаскивающей одну из героинь под её душераздирающие вопли. Сейчас я бы смотрел на всё это с ухмылкой, но тогда пятилетний мальчишка, сидящий перед экраном в тёмной комнате, впечатлился настолько сильно, что потом долгое время не мог уснуть, если в комнате не горит ночник или рядом нет кого-то из взрослых.
Тот киноопыт был, пожалуй, одним из первых, что так ярко отложилcя на подсознании и, вполне возможно, предопределил мою будущую страсть к кино. Но более всего прочего на меня оказал влияние Сеня Вдовцов – парень с соседнего района, мой друг и главный проводник в мир магии кинематографа.
Сеню Легенду в нашем небольшом городке знали все. Сам я познакомился с ним, когда мне было четырнадцать. Тогда для меня было настоящей загадкой откуда у долговязого худощавого парня с пышной кудрявой шевелюрой такое крутое и эффектное прозвище, но, узнав Сеню ближе, услышав от него целую кучу разной степени правдоподобности историй, и, как и многие, очаровавшись его яркой и харизматичной личностью, я перестал задавать глупые вопросы. Сеня и вправду был самой настоящей, живой, мать его, Легендой.
Ещё во время учёбы в школе Сене каким-то неведомым образом удалось выбиться из привычной многим системы социальных координат и стереотипов. Он был отличником, но при этом слыл злостным нарушителем дисциплины. Сеня постоянно вступал в полемики с учителями и нередко совершал выходки, которые взрослые интерпретировали как акты хулиганства и вандализма.
Так, например, однажды он сорвал скучное школьное мероприятие и с помощью проектора вывел на стену актового зала фильм «Тринадцать приведений», превратив унылый концерт в настоящее событие.
Сеня много читал, а смотрел ещё больше. Его было интересно слушать даже если он рассказывал что-то откровенно выдуманное. Он умел подавать небылицы так, что в них начинал верить даже самый оголтелый скептик. Сеня был остроумен, красноречив и невероятно обаятелен в своём таланте рассказчика.
Как-то раз, когда мы сидели у костра, насадив на тонкие сухие ветки зефир, он рассказал нам байку о тысячеглазом боге. Все прекрасно знали о заброшенном ещё до своего открытия гостиничном комплексе, возвышавшемся белым монолитом над соснами по ту сторону реки – месте жутком, гротескном, и в то же время, из года в год тянувшем к себе любителей таких вот строений со своей историей. Гостиницу начали строить где-то в начале девяностых, планировали открыть базу отдыха на берегу. Потом, когда двенадцатиэтажный комплекс уже был почти готов, и остались лишь работы по внутренней отделке, произошёл развал Союза, стройку прикрыли, а здание и земля, на которой его возвели, стали кочевать от одних владельцев к другим. Сложно сказать сколько всего лиц успели поучаствовать в борьбе за этот долгострой, но в конце концов он так и остался стоять заброшенным памятником другой эпохи, обрастая мхом. Но Сеня Легенда с серьёзным выражением лица настаивал на том, что это не вся правда о заброшенной гостинице. Мол, мало кто знает, но в начале нулевых там постоянно отирались какие-то культисты, верившие в существование тысячеглазого бога – древнего существа, обитающего за пределами нашей хрупкой реальности и обладающего знаниями миллиардов цивилизаций, когда-либо существовавших и сгинувших в вечности. Эти культисты, как утверждал Сеня, также были убеждены в том, что с помощью силы мысли могут призвать это древнее существо в наш мир. Они совершали коллективные обряды призыва, и устраивали массовые песнопения и ритуалы, в попытках материализовать сущность, которой так преданно поклонялись. А потом, если верить Сене, их сборища внезапно прекратились. Культистов нашли случайно. Один особенно смелый любитель абаддонов как-то спустился в подвал гостиницы и нашёл там кучу мёртвых тел. Причина смерти так и осталась не ясна, но известно одно: у всех обнаруженных трупов отсутствовали глаза.
– Бог с тысячью глаз забрал их и теперь они принадлежат ему, – сказал Сеня Легенда, завершая свой рассказ.
Всё это было похоже на типичную историю о тульпе и, конечно, каждый из нас тогда понимал, что Сеня в очередной раз умело «продал» красиво поданную выдумку, но сделал он это так безупречно, что миф о тысячеглазом боге быстро превратился в локальный мем. Кто-то из ребят даже залил эту историю на имиджборды, где она снискала свою долю популярности.
Сеня Легенда был старше меня на три года. Мы учились в разных школах и несмотря на то, что город наш был относительно невелик, я бы никогда не пересёкся с Сеней, если бы не драмкружок в, который попал в восьмом классе. Это случилось за три месяца до его отъезда в Питер. За год до его возвращения обратно в наш серый город. За два до его таинственного исчезновения.
* * *
Всем мальчишкам нужен герой. Пример. Неоспоримый авторитет, с которого они всю жизнь будут бессознательно рисовать образ того, какими хотят быть. Для меня именно Сеня стал настоящим воплощением того, кому хотелось подражать, чьей крутизне – соответствовать.
На самом первом занятии драмкружка, собранного интеллигентным одиннадцатиклассником, сыном двух искусствоведов, Володей Дружиныным, Сеня освистал мявшегося и заикавшегося на сцене организатора мероприятия, после чего под хохот ребят объявил себя новым руководителем. Володя, совершивший фатальную ошибку, начав занятие со скучной лекции об истории театра, какое-то время пытался возражать, поправлял то и дело съезжавшие на нос очки, и выкрикивал что-то из-за спины Сени, но тот уже захватил всё внимание публики. Громкоголосый, широко улыбающийся и державшийся так уверенно, словно родился для того, чтобы выступать перед толпой, Сеня абсолютно безапелляционно объявил о том, что театр – это тухляк и его времена давно прошли, также как у бумажной прессы и компакт-дисков.
– Хотите играть в Ромео и Джульетту? Хотите в миллионный раз рассказывать со сцены одни и те же истории? Пожалуйста! – выкрикивал он с задором, раздувая пламя своей маленькой революции. – Я вот за то, что у искусства может быть много лиц! Театр в прошлом. А что было модно в прошлом веке, модно сейчас и будет модно ещё через сто лет? Правильно – кино! – ответил Сеня за всех. – Под кино можно плакать, можно смеяться, грустить, целоваться, да что угодно. Долой скуку. Нам её и в школе хватает. Предлагаю переформировать драмкружок в кружок киноманов. Кто за?
Сеня вскинул руку раньше всех остальных, подавая пример. И вслед за ним, как загипнотизированные, вытянули руки все остальные. Был среди них и я. Мои глаза горели. Этот парень, появившийся на сцене как ураган, заставил меня впервые в жизни ощутить себя в эпицентре чего-то важного. Словно он один знал всё то, что вызывало во мне интерес. Словно разделял это и понимал больше всех на свете.
То, что задумывалось как место, где школьники будут оттачивать актёрское ремесло, отыгрывая сценки из Шекспира, лихо трансформировалось в нечто куда более привлекательное для гиперактивных подростков, коими мы тогда были. Володя Дружинин, конечно, плюнул на всё и ушёл, но остальные оказались заинтригованы. Каждый вечер после школы мы стали собираться там – у подмостков старой и давно забытой всеми театральной сцены на окраине парка, которую Сеня умело переоборудовал в уличный кинотеатр и превратил в место просвещения, в святая святых. Он показывал нам фильмы. Многие из них я видел, но некоторые – были приятным открытием. Сеня действительно шарил в кино, знал наизусть по именам всех актёров и режиссёров, года выпуска, кучу всяких малозначительных, но интересных фактов о съёмках и истории кинокартин. А ещё он очень много знал о том, как кино создаётся. Прямо во время просмотра он часто ставил фильмы на паузу, чтобы прокомментировать освещение в кадре, его постановку, ракурс камеры и тысячи других мелких деталей, которые дилетант бы даже не заметил.
Сеня любил кино всей душой. Для него кино было не просто аттракционом или развлечением на вечер, он изучал его подробно и глубоко. Как учёный, он мог разобрать его покадрово и знал, как именно оно работает. Магия кинематографа была ему абсолютно понятна, но несмотря на это продолжала увлекать. «Режиссёры, как умелые иллюзионисты», – сказал он как-то. – «Берут простые вещи и превращают их во что-то необыкновенное. Все смотрят, и не могут оторваться. Но есть разница: раскрой человеку секрет фокуса, и тот перестанет быть ему интересным. Будто кто-то забрал всё волшебство. С кино всё не так. Ты можешь пересматривать один и тот же фильм снова и снова, знать наизусть каждую реплику, порядок сцен, но оно не перестаёт приковывать внимание. Разве не в этом сила настоящего искусства?»
Кружок киноманов Сени Вдовцова просуществовал три месяца – с апреля по июль. Потом Сеня собрал вещи и умотал в Санкт-Петербург поступать в университет, чтобы осуществить давнюю мечту и стать кинорежиссёром. Но за предшествовавшие его отъезду три месяца мы успели стать самыми настоящими друзьями. Разница в возрасте ничуть не препятствовала этому. Нас сближало нечто гораздо большее – страсть к кино, которая и стала нашим общим с ним языком. Из всех ребят, посещавших кружок, я был тем, кто сблизился с Сеней более всех остальных в те замечательные месяцы. Возможно, дело было в том, что у меня с ним и правда было гораздо больше точек соприкосновения. А возможно, я просто лучше понимал его – сложного, громкого, и прячущего за своей яркой личностью что-то такое, о чём не говорил никому.
О своей семье Сеня Легенда не говорил. Уже позже я узнал о том, что его мама умерла от рака, когда Сене было двенадцать, что у него есть два младших брата и отец, работающий на сталелитейном заводе. И о том, что именно мама Сени когда-то давно привила ему любовь к кино. Кто-то рассказывал, что в молодости она даже успела поработать на съёмочной площадке, где и получила много ценных практических знаний, которые позже передала сыну. Сам Сеня обмолвился о ней всего раз: мы тогда смотрели «Близкие контакты первой степени» и с самого начала фильма мой друг был молчалив и хмур, что совсем на него не походило. Когда я спросил его в чём дело, он вздохнул и будто бы нехотя, пересиливая какую-то давно засевшую внутри боль, сказал, что впервые смотрел эту ленту именно с мамой. Мол, когда она болела и совсем слегла, они могли целый день смотреть фильмы вдвоём и именно тогда, в худшие дни своей жизни, пока его мама медленно угасала, Сеня значительно обогатил свой личный киноопыт и багаж знаний о кинематографе.
Тот факт, что, помимо кинематографа в целом, нас объединяла любовь к фильмам ужасов мы с Сеней выяснили случайно, когда во время одного из собраний кружка, он внезапно устроил небольшую игру, суть которой была в том, что участники перекидывали между друг другом мяч, но перед броском каждый должен был произнести название какого-нибудь фильма, начинавшееся на последнюю букву предыдущего. Суть та же, что в игре «Города». Но задача усложнялась ещё и тем, что мяч нельзя было держать в руках дольше трёх секунд. Тот, кто задержал мяч, был вынужден покинуть игру. В конечном итоге эта беспощадная мексиканская дуэль привела к тому, что в игре остались лишь двое: я и Сеня. Мяч перелетал между нами снова и снова, пока все остальные, замерев наблюдали за «поединком». В тот момент стало уже не до понтов, не до попыток выделиться, назвав какую-нибудь бессмертную классику или высокохудожественную авторскую картину. В памяти, всплывало всё подряд.
– «Кошмар на улице Вязов!» – я швырнул мяч.
– «Видеодром!» – он вернул его мне.
– «Мизери!»
– «Изгоняющий дьявола!»
– «Астрал!»
– «Лепрекон!»
– «Нечто!»
– «Омен!»
Казалось, это могло продолжаться вечно, но в какой-то момент я всё же выдохся и уступил ему. Стаж Сени, как киномана, значительно превосходил мой и это нельзя было не учитывать. И, тем не менее, тогда я увидел в его глазах не торжество от тешащей эго победы, а уважение и едва заметную тень интереса, промелькнувшую на один короткий миг. В тот день Сеня увидел во мне не просто мальчишку из кружка или соратника по интересам. Думаю, он углядел там самого себя.
– Какой твой любимый фильм? – спросил он меня тем вечером, когда, возвращаясь домой из парка, мы нырнули под старый мост, чтобы спрятаться от внезапно обрушившегося на город ливня.
Остальные ребята успели уйти раньше, а я задержался, чтобы помочь Сене сложить и спрятать под брезентом все стулья. Наверное, этого разговора никогда бы не состоялось, не прояви я тогда инициативу. Сеня застал меня врасплох своим вопросом. Большинство людей смогут ответить на него достаточно быстро, но для всякого, кто действительно болеет кинематографом, это почти непосильная задача. Я мог бы, терзая себя долгими раздумьями, составить список из десяти любимых фильмов, но выбрать всего один – совсем другое дело. Я растерялся. Сеня ждал моего ответа и, заметил, как я нахмурил лоб, перебирая в голове всё, что успел посмотреть за свою короткую жизнь, а в следующий момент он шагнул вперёд и хлопнул меня по нему ладонью.
– Чувствуй, а не думай, – зло бросил он. – Думаешь я не вижу?
– Что?
– Что ты пытаешься выпендриться и назвать что-то неоспоримо шедевральное, чтобы показать какой ты, блин, эстет. Давай, вываливай правду. – Сеня ткнул себя пальцем в грудь. – Любимый фильм всегда тут, а не в голове. Все эти топы, списки двухсот пятидесяти лучших фильмов всех времён и народов от ай-эм-ди-би, подборки с Кинопоиска и Метакритика, всё это херня полная. За любимый фильм всегда немного стыдно, потому что это что-то личное. Оно не вписывается в представления людской массы об идеальном кино. Но любимый фильм не обязан быть идеальным, ясно? Он цепляет тебя не поэтому. И в этом вся его ценность.
Сеня навис надо мной – высокий, хмурый и жадно требующий вывернуть перед ним душу.
– Какой твой любимый фильм? – снова спросил он. – Отвечай. Быстро. Не думая. Сердцем отвечай, не то ударю!
Я не понимал почему это так важно для него. Не понимал на что он злится, но название всплыло само собой, выброшенное подсознанием в самый нужный момент.
– «Сквозь горизонт!» – выдал я и тут же сжал губы.
Сеня отступил и вдруг улыбнулся – широко и искренне, как умел только он.
– Там, куда мы отправимся, глаза не нужны, да, малой? – процитировал Сеня слова героя Сэма Нилла и одобрительно закивал. – Да. Это гораздо лучше. Похоже на правду. Вкус у тебя – что надо.
Я выдохнул.
– Любишь фильмы ужасов? – спросил он тогда.
– Обожаю, – признался я уже смелее.
Сеня помолчал, посмотрел куда-то сквозь занавес дождя, и чёрт его знает о чём он думал тогда.
– Я тоже, – сказал Сеня после затянувшейся паузы. – Я думаю, что фильмы ужасов очень недооценены. – Он хмыкнул. – Однажды этот жанр переизобретёт сам себя, вот увидишь. В жопу кинокритиков с их облизанными «Крёстными отцами» и «Побегами из Шоушенка». Настоящее кино находится где-то за пределами завышенных оценок. Если…, – он запнулся, пожевал щёку. – Когда… Когда я стану режиссёром, малой, я покажу этим снобам, что такое настоящее искусство.
Довольный собой он нырнул прямо в дождь и я, вдохновлённый им, шагнул следом. Сеня шёл боевой походкой, словно обрёл второе дыхание и ливень ему был ни по чём. Словно мчался прямо к собственному будущему, в котором видел себя за настоящей кинокамерой, создающим новую классику.
– А какой твой? – я попытался перекричать шум дождя.
– Чего?
– Какой твой любимый фильм?
Сеня посмеялся.
– Я его ещё не снял.
* * *
Классическая структура кинофильма включает в себя три акта.
Первый акт, как правило, выстраивает экспозицию – знакомит зрителя с основными героями, местом действия и конфликтом.
Второй – развивает конфликт и подводит зрителя к кульминации.
В третьем – происходит развязка.
Большинство известных вам историй выстроены по этой формуле. Сеня Легенда никогда не любил, когда кто-то пытался ограничить его рамками каких-то писанных норм. Он считал, что нарратив может подчиняться лишь самом рассказчику, а не унылым законам и правилам, навязываемым творцам. О трёхактовой структуре он отзывался с пренебрежением, называя её условностью.
Помню, когда Сеня Легенда уехал в Питер, я подумал: вот он – его третий акт. У нас была целая собственная история – история группы ребят, объединённых любовью к кино. История дружбы. История сотни просмотренных вместе кинокартин. Сеня заслужил свой счастливый финал. Рано потерявший маму, росший в семье обычного местного работяги: каковы были его шансы поступить в Питерский вуз, чтобы стать большим режиссёром? Но он смог. Говорят, при поступлении, Сеня умудрился оказаться в тройке лидеров по вступительным баллам, буквально протоптав себе дорогу туда, где в большинстве своём, учились выходцы из престижных учебных заведений и богатых семей. Несмотря на свой бунтарский характер, происхождение и кажущуюся несерьёзность, тем летом Сеня доказал, что за всем этим ложным впечатлением скрывался умный и одарённый парень.
Его отъезд был одновременно чем-то одухотворяющим и мотивирующим для таких провинциальных ребят, как мы, и в то же время грустным. Словно тогда мы не просто провожали друга, а теряли кого-то важного для нас, само сердце нашей компании. Сам же Сеня, кажется, совершенно не грустил из-за своего отъезда. Когда он сел в машину и та помчала в сторону автовокзала, я видел, как он обернулся и посмотрел на нас, вышедших провожать его членов кружка киноманов. Посмотрел и улыбнулся. Он был счастлив свалить из родного города. Навсегда, как он, возможно, думал тогда. Сеня будто бежал от чего-то.
Когда Сеня Легенда покинул город, мы какое-то время пытались собираться без него, но очень скоро встречи прекратились. Словно без самого Сени всё это потеряло смысл.
Мы почти не общались с момента его отъезда. Сначала он писал довольно часто, но потом студенческая жизнь затянула его с головой, и Сеня стал отправлять сообщения всё реже и реже.
А спустя четырнадцать месяцев он вернулся.
В том году я пошёл в десятый класс. Наш маленький кружок давно распался и возвращения его идейного вдохновителя никто не ждал. О том, что Сеня Легенда снова в городе я узнал случайно от кого-то из параллели. Сначала не поверил: не мог мой друг бросить учёбу, о которой так грезил, чтобы вернуться в наш отстойник и при этом не сообщив мне. Но слухи оказались правдой.
Я увидел его случайно, когда шёл из школы и решил заглянуть в местный минимаркет, чтобы взять пачку чипсов к ночному просмотру фильмов. Сеня стоял у магазина, курил сигарету – исхудавший пуще прежнего, с засаленной копной кудрявых волос и абсолютно пустым взглядом, уткнувшимся в трещины в асфальте. Я замер. Сначала внутри разлилась горечь обиды. Стало вдруг неприятно от осознания того, что человек, который фактически заменил мне старшего брата, которого у меня никогда не было, внезапно заехал в наш город, но не вышел на связь. Однако потом я охладил свой пыл и постарался взять себя в руки. Если он здесь и никому ничего не сказал, значит на то были причины. Надо узнать. Просто подойти и спросить.
– Сеня, – позвал я его, когда почти поравнялся с ним.
Он даже не шелохнулся.
Усталый и лишённый эмоций взгляд мазнул по мне, а затем ушёл в сторону.
– А… Здоров, малой…
– Здоров? – я стиснул зубы, выдохнул через нос. – Это всё? Ты вообще как здесь оказался, Сень? Почему даже не написал?
Меня очень злило то, как равнодушно он отреагировал на моё появление. Будто ничего не произошло. Словно он и не уезжал на целый год в другой город. Сеня сделал ещё одну глубокую затяжку и выпустил со рта молочную струю табачного дыма.
– Я чё, официальное уведомление прислать должен был? – беззлобно, но как-то холодно бросил он.
Это окончательно выбило почву из-под моих ног.
– Я… Я думал мы друзья…
Его губы вытянулись в линию. Он даже не смотрел на меня.
– Друзья? – выдохнул Сеня в воздух вместе с дымом. – Ты чё как маленький то? – он отшвырнул недокуренную сигарету, толкнул меня плечом. – Думаешь всё всегда так и будет? Друзья, компании, кружки? Никому ни до кого нет дела. У всех вокруг свои проблемы, так что нет никакой дружбы. Мир злой. Повзрослей.
Он собрался уйти, но сделав пару шагов вдруг остановился, вздохнул и бросил через плечо.
– Иди уже, малой. Я…, – он сделал паузу, обдумал что-то. – Я позже напишу.
Он написал только спустя несколько дней. Но прежде я успел узнать о том, что с отцом Сени что-то случилось на работе. Несчастный случай на сталелитейном заводе. Вдовцов-старший выжил, но потерял обе ноги и получил серьёзные ожоги всего тела, из-за чего теперь был прикован к койке. Это значило одно: на своей мечте выучиться в Питере и войти в мир кинопроизводства Сене придётся поставить крест. Теперь его реальность – это отец-инвалид и двое младших братьев, о которых нужно заботиться. Как единственный совершеннолетний и дееспособный член семьи, Сеня был вынужден отказаться от всего, что было для него так важно, чтобы взвалить на себя тяжкое бремя.
Только тогда я понял причину пустого Сениного взгляда и его злобу, которая, на самом деле, была направлена вовсе не на меня. Я понимал, что случившееся скорее всего надломило что-то внутри него, но не знал должен ли я написать ему первым. Что я вообще мог сказать ему? Как мог облегчить его боль? А утром от него пришло сообщение и между нами состоялся короткий диалог.
@moviemaker: «как там ваш клуб неудачников?»
@drweir: «его больше нет».
@moviemaker: «чё так?»
@drweir: «без тебя как-то быстро всё стухло».
@moviemaker: «…»
@drweir: «?»
@moviemaker: «лошары»
@moviemaker: «ничего без папки не можете»
Спустя ещё минут двадцать он написал снова:
@moviemaker: «гоу завтра в парк на то же место, и остальных собери, кто хочет».
Моей радости не было предела. Мой друг вернулся. И, несмотря на печальные обстоятельства этого события, мою душу грело то, что теперь наши встречи возобновятся и кружок киноманов получит второе дыхание.
Собрать всех, конечно, не удалось, но нам и не требовалась большая компания. К вечеру у обветшалой театральной сцены в парке нас собралось с десяток и этого было более чем достаточно.
Сеня, который уже ждал всех, сидя на краю сцены и свесив с неё ноги, обвёл собравшихся долгим взглядом, помолчал, потом одобрительно покивал.
– Сойдёт, – сказал он. – Для съёмочной группы достаточно.
Мы переглянулись, но объяснять в тот вечер Сеня ничего не стал. Мы смотрели «Сквозь горизонт», ели поп-корн, и он даже ни разу не поставил фильм на паузу, чтобы прокомментировать композицию кадра или операторский план, просто молча наслаждался просмотром, погружённый в какие-то свои собственные тяжёлые мысли.
– Эй, малой, – позвал меня Сеня после просмотра, когда мы вместе убирали под брезент складные стулья. Как тогда годом ранее, когда шёл дождь.
– Чего?
– Присядь сюда.
Сеня сел на краю сцены и похлопал на место рядом с собой. Небо обуглилось ночной чернотой. В парке было темно, но спокойно. Я сел.
– У тебя есть мечта, малой?
Вопрос простой и в то же время сложный. Как про любимый фильм. Я пожал плечами.
– У меня вот есть, – сказал Сеня, не дожидаясь моего ответа. – Это хорошо, когда есть мечта. Она заставляет жить. Не предавай свою мечту, понял меня? Никогда. Человек, променявший мечты на что-то другое, он уже не живёт, он просто существует. Гниёт по пути в могилу, без цели, которая могла бы изменить многое, – с печалью в голосе констатировал он. – Мечта – это всё, что у нас есть. Всё ради чего стоит появиться на этот свет и уйти из него с выполненным долгом.
Он вздохнул, посмотрел на небо, сглотнул.
– Сень, а какая у тебя мечта? – спросил я тогда.
Сеня хмыкнул, и посмотрел на меня, будто ждал этого вопроса.
– Я хочу снять фильм. И не просто фильм, а фильм ужасов. Свой собственный. Хочу оставить свой след, понимаешь? Создать что-то великое, что потом будут помнить поколениями. И я это сделаю, – с уверенностью в голосе заявил он. – Я сниму самый страшный хоррор в истории человечества.
Сеня замолчал. Было слышно, как стрекочут сверчки во тьме, но он точно увидел, как горели от невысказанного восторга мои глаза в тот момент. На его бледном лице появилась ухмылка.
– Ты со мной? – спросил он.
* * *
О годе, проведённом в Санкт-Петербурге, Сеня Легенда говорил редко и неохотно, словно это была запретная тема, слишком болезненная для него.
– Что я понял наверняка, так это то, что ничему путному вас там не научат, – разоткровенничался он как-то. – Все эти киношколы с их киноведами, пытающимися навязать как правильно понимать кино и тому, как должен мыслить творец, всё это бесполезная трата времени. Вы только подумайте, как можно вообще научить творить? Гению не нужна какая-то библия кино, чтобы понимать, как оно работает и с чем ему обращаться к зрителю. Все эти институты уничтожают саму суть творчества – его свободу.
Не думаю, что Сеня сильно переживал из-за классового неравенства, с которым мог столкнуться, будучи студентом из провинции, попавшим на престижное место. Зная Сеню, чужие взгляды с высока могли лишь потешить его эго, мол, смотрите, я пришёл из ниоткуда, оказался среди вас без всяких привилегий, и всё равно на две головы вас превосхожу. Скорее всего, он и правда разочаровался в той системе, в которой оказался заперт на год. А возможно, просто злился от того, что пришлось вернуться. От того, что больше не мог контролировать свою жизнь. От того, что пришлось предать собственные мечты.
Встречи кружка возобновились, но случались они гораздо реже, чем раньше – один-два раза в неделю, когда Сеня находил свободное время для этого. Ему приходилось пахать на двух работах, совмещая новые обязанности с тем, к чему так тяготела душа.
К разговору о съёмках фильма он вернулся только спустя два месяца, когда в конце очередного собрания киноманов вдруг объявил, что следующая встреча будет особенной, потому что вместо того, чтобы смотреть чужие фильмы мы начнём снимать свой собственный. Разумеется, все участники кружка приняли это объявление эмоционально, засыпав Сеню вопросами. Для нашего маленького городка и тех ребят, что ходили на эти посиделки в парк, подобные вещи были настоящим неординарным событием – чем-то таким, в чём большинство из нас могли бы поучаствовать лишь раз в своей жизни. Сеня отвечал на расспросы сдержанно, гася пыл своей «паствы», будто не хотел раскрывать все карты заранее.
Следующая встреча, которую все мы ждали с особым нетерпением, прошла не в привычном для нас месте у старой сцены в парке, а на берегу реки, где мы развели костёр и уселись в круг, чтобы выслушать Сеню Легенду и его грандиозную идею. Он долго молчал, глядя в плюющийся искрами огонь, и никто из нас не осмелился нарушить тишину или поторопить его. Все ждали.
– Я хочу сразу предупредить, работы предстоит много, – сказал наконец он. – Вам придётся многому научиться, слушать меня во всём и не всё из этого вам будет нравиться. Поэтому тех, кому это не интересно, я попрошу уйти прямо сейчас. Мне не нужен балласт, – холодно закончил Сеня и обвёл нашу небольшую группу взглядом.
Никто не шелохнулся.
– А про что фильм, Сень? – не удержавшись, спросила Маринка – маленькая очкастая девятиклассница с колечком в носовой перегородке. Марина красила волосы в иссиня чёрный, часто зависала в онлайн-играх по ночам, и редко ночевала дома – там у неё было неспокойно.
Сеня повёл плечом.
– А это так важно? – в голосе его ощущалась непривычная враждебность, он снова был не в духе. – Как-будто кто-то из вас знает, что такое подтекст или кинометафора. – Сеня фыркает. – Да никто не знает. Ни вы, ни даже эти профессора питерские. Знают значение из теоретических справочников, но не владеют ими, как инструментом. Более того: никто не знает нужно ли это вообще кинематографу. Важно ли вообще, о чём фильм.
Марина поджала губы, все замерли, боясь задать неправильный вопрос. И тогда Сеня спросил сам:
– Что важнее, форма или содержание?
– Ни то, ни другое, – внезапно вырвалось у меня.
Он зыркнул в мою сторону, но вместо злости я прочитал в его глазах что-то среднее между удивлением и интересом.
– Почему?
– Потому что…, – я замялся.
– Давай, малой, заканчивай мысль.
– Потому что кино не надо понимать. Его надо чувствовать.
Сеня хмыкнул.
– Молодец. Шаришь. – Он ткнул сухой веткой в огонь, вороша дрова. – Для того, чтобы о чём-то рассказать или чему-то научить, люди придумали язык, – отчеканил Сеня, будто зачитывая лекцию. – Кино не для этого. Оно может рассказывать историю, но не обязательно содержательную. Важнее не смысловая составляющая, а эмоциональная. Потому что истинный смысл имеет только то, что вы чувствуете во время просмотра. Только это остаётся с вами даже спустя долгое время после финальных титров. Вы будете помнить не глубокую мысль, которую несёт фильм, а то, как смеялись, когда мистер Бин совершал какую-то глупость, как вжимались в кресло, когда Купер пытался пристыковать челнок к рассыпающемуся «Эндюрансу», как испытали одновременно ужас и удивление, когда Джон Крамер поднялся с залитого кровью пола в конце первой «Пилы». Кино снимают не для того, чтобы мы понимали его своим разумом, а для того, чтобы оно цепляло души.
В воздух вырвался целых сноп золотистых искр. Ночь проглотила их.
– Мы будем снимать фильм ужасов, – осмелев от собственного успешного ответа и не удержавшись, сболтнул я.
– Я, – резко оборвал меня Сеня. – Я буду снимать. А вы мне в этом поможете.
Я почувствовал, как покраснели уши.
– Но малой прав. – Он отбросил ветку в сторону. – Это будет фильм ужасов. А фильм ужасов должен пугать. До усрачки.
– У тебя что, нет сценария? – снова Маринка.
Сеня поморщился.
– Нет. Он нам и не нужен. Мы будем импровизировать.
– Разве кино снимают без сценария? – не унималась она.
– А зачем мне делать то, что уже миллион раз делали до меня? – парировал Сеня. – Кто-нибудь знает, что такое фаунд футадж?
– Ну… Это типа кино в жанре найденных плёнок, – снова вступил в диалог я.
– Малой сегодня в ударе, – усмехнулся Сеня. – Всё верно. Тема заезженная. Жанр возник внезапно, и какое-то время с ним пытался экспериментировать каждый второй, потому что дёшево и легко в исполнении. Но стух он также быстро как появился. Режиссёры, которые активно его эксплуатировали, не смогли предложить зрителю ничего «свежего» и заслуживающего интерес, – жестикулируя, принялся рассказывать он, словно зачитывая статью из Википедии. – На самом деле секрет жанра прост: сделай так, чтобы зритель действительно поверил в происходящее.
– Как с «Ведьмой из Блэр», – понял я.
– Именно.
– Но «Ведьма из Блэр» была одной из первых, поэтому и сработала.
– Чем тяжелее задача, тем интереснее.
В глазах Сени плясало отражение костра. Сложность его не пугала. Это был вызов его творческой натуре.
– Поэтому чистая импровизация, – догадалась Марина.
Сеня кивнул, довольный тем, что смысл его задумки начинает доходить до участников кружка.
– Но у тебя есть хотя бы какая-то завязка? – подал голос ещё один из нашей компании – Марат, парень из параллели. – Мы ведь должны понимать, что вообще происходит в кадре: кто есть кто и куда всё это движется.
– И зритель тоже, – развила его мысль Марина.
– Это называется экспозиция, – спокойно ответил Сеня. – И она уже готова.
Мы переглянулись, а наш негласный лидер, кажется, был доволен тем, что ввёл нас всех в ступор.
– Помните историю о тысячеглазом боге? – спросил он тогда.
Разумеется, мы помнили. Он рассказал её чуть больше года назад, когда мы точно также сидели вокруг костра и жарили зефир. И тут до меня дошло.
– Ты нас снимал чтоли? Тайком?
Сеня вскинул руки.
– В свою защиту скажу: лучшие дубли получаются тогда, когда реакция актёров натуральная.
Ребята загалдели.
– То есть вся эта байка была только для твоего фильма?
– Почему ты раньше не рассказал?
– Сеня, мог бы и предупредить.
Он выждал, никак не реагируя, и просто молча сидел у огня, пока они не успокоятся и не умолкнут.
– Во-первых, никакая это не выдумка, – голос его зазвучал ровно и уверенно. – Во-вторых, я знаю, о чём вы думаете. И я предупреждал заранее: не всё из того, что я делаю и о чём скажу, вам понравится. Вы согласились остаться, – напомнил Сеня.
Он поднялся со своего места. Глаза сияли во тьме.
– Передумали?
Никто не шелохнулся, и Сеня кивнул.
– Итак, – сказал он. – История у нас есть. И главные герои тоже.
– А финал? – спросил кто-то.
– Финал мы напишем сами.
* * *
В ту ночь Сеня распределил наши обязанности. Помимо участия в съёмочном процессе в качестве актёров, на каждого из нас ложились и другие задачи. Марине Сеня доверил дизайн будущего постера, Марату, чей отец работал в фотостудии, – раздобыть освещение и роль осветителя в тех сценах, где естественного света будет недостаточно. Братья-близнецы Миша и Дима Ломакины были назначены им декораторами. Учитывая, что большинство сцен Сеня планировал снимать на натуре и в заброшенном здании недостроенной гостиницы, по факту это означало, что они будут заниматься банальной уборкой всех лишних объектов и мусора из кадра. Семён Захаров, неплохо шаривший в фото— и видео-редакторах стал его официальным главным помощником в работе над монтажом отснятого материала, а подруга Марины Олеся Хохлова, которая в свободное от учёбы и кружка время играла в какой-то местной гаражной рок-группе, теперь отвечала за звук. Сеня раздал задачи каждому. Мне же досталась, как мне казалось, наиболее важная и ответственная роль ассистента режиссёра.
– Это, считай, второй режиссёр, – гордо заявлял я по дороге домой ребятам. – Типа, если Сеня будет занят на работе или заболеет, то я буду за главного.
– Ну да, конечно, – закатила тогда глаза Марина. – Это, считай, ты будешь носить Сене чай в термосе и стукать хлопушкой.
Мы дружно посмеялись. Мог ли я представить тогда, что за бремя ляжет на мои плечи с этой кажущейся символической должностью?
Съёмочный процесс начался в сентябре. Мы сделали несколько скрин-тестов на натуре. Сеня постоянно был нервным и психовал из-за каждой мелочи. Будучи перфекционистом, он оказался запредельно требовательным по отношению к самому себе и к нам. Из нескольких камер, которые мы опробовали, он в конечном итоге выбрал дешёвенький японский хэндикам от Sony, купленный им на какой-то онлайн-барахолке пару лет назад. Именно на него он когда-то тайком снял всех нас, пока сам рассказывал страшилку о тысячеглазом боге. Камера была паршивой, писала материал на dvd-rw диски, коих в комплекте с камерой было два. Каждый диск вмещал в себя до тридцати минут видеоматериала, который приходилось каждый раз перекачивать на жёсткий диск, чтобы освобождать место. Технология допотопная, качество изображения было отвратительным, но Сеня был полностью уверен в своём выборе.
– Мы снимаем фаунд футадж, а не дорогой блокбастер для больших экранов. Это именно то, что нужно. Больше реализма.
– Но в некоторых сценах качество такое шакальное, что там вообще ничего не видно, – попытался оспорить его выбор Семён, которому как-никак, предстояло монтировать будущую ленту вместе с её создателем.
Сеня только усмехнулся.
– Иногда зрителю и не нужно давать видеть слишком многое. Так наше кино станет ещё страшнее.
Аргументы Сени всегда были весомее. В конце концов мы перестали с ним спорить. Он был инициатором этих съёмок, был главным на съёмочной площадке, и знал о кино гораздо больше нашего. Он был эксцентричен, бескомпромиссен и порой совершенно невыносим. Наверное, эти черты присущи каждому гению.
Поначалу съёмки давались тяжело. Оказываясь в кадре, мы чувствовали себя неловко, не знали куда деть руки, говорили неестественно. Отсутствие сценария и прописанных заранее реплик дезориентировало. Сеню это злило.
– Вы не должны играть, – снова и снова твердил он. – Забудьте о том, что это фильм. Забудьте о камере, о сюжете, о необходимости быть кем-то кроме самих себя. Перестаньте пытаться создать впечатление. Вы не какие-то другие ребята из фильма. Вы – это вы.
Постепенно мы раскрепостились. Сеня снимал одни и те же сцены сотни раз, будто искал идеальное попадание. В какой-то момент мы и правда абстрагировались от нацеленного на нас объектива, стали вести себя так, словно просто выбрались погулять: болтать о всякой фигне, обмениваться колкостями, обсуждать фильмы и школьные сплетни. Именно тогда в успевшем заскучать взгляде Сени, уже уставшего требовать от нас соответствия его собственным ожиданиям, я прочитал вспыхнувший с новой силой азарт к делу, которым он так горел. Он не стал ничего комментировать или как-то хвалить нас – боялся, что похвала выведет его актёров из этого хрупкого состояния естественности – но коротко кивнул мне, мол, «отлично, продолжаем в том же духе».
Мы снимали в любую погоду. Сене было плевать на дождь, холод или иные обстоятельства. У него было всего два свободных дня в неделю, и он стремился потратить каждый свободный час своего выходного на возможность отснять как можно больше материала. Для Сени этот фильм был делом всей жизни, словно снимал он в первый и последний раз. Он был буквально одержим своим детищем. На жёстком диске скопилось уже больше терабайта отснятых сцен, но он заставлял нас снова и снова возвращаться в одни и те же места, чтобы снять те или иные сцены по новой.
К середине октября мы начали снимать сцены у заброшенной гостиницы и теперь у нас хотя бы появилось видение того, куда всё это движется. Только тогда мы стали понимать, почему Сеня так и не смог открыто ответить на вопрос о сюжете будущей картины. Это был фильм о нас. Буквально. Кино про группу ребят, снимающих фильм о местной городской легенде. Вывали Сеня нам всё это в первую встречу, он никогда не смог бы добиться той степени правдоподобности, с какой всё получалось теперь.
– Ты сказал, что история про тысячеглазого бога не выдумка, – напомнил я ему однажды, когда мы возвращались в город с той стороны реки и, катя рядом велосипеды, пересекали мост. – Ты это всерьёз?
Я увидел в руке Сени полу-разряженную камеру и нахмурился. Индикатор мигал. Шла запись.
– Сень, я это не для фильма спрашиваю.
– Чего, малой, всё ещё объектива камеры стесняешься? – поддел меня друг. – Её нет. Забыл? А вот тысячеглазый бог есть. Хочешь верь, хочешь не верь. Я ту легенду не выдумал. Я как-то подслушал, как отец со своими дружками эту дичь обсуждал. Один из его кентов ментяра местный. Вот он там был, когда из подвала тела выносили. Огласке этот случай не придали, чтобы шуму не поднимали, но тринадцать жмуриков – это не сказка. И глаза их так и не нашли.
По спине пробежал холодок. Я покрепче взялся за руль велосипеда, глянул через плечо на белеющую над соснами верхушку заброшки и почувствовал, как мне становится не по себе от мысли о том, что нам придётся снимать сцены внутри.
– Да не ссы ты, – рассмеялся Сеня. – Там после этого, кто только не ходил. И никто ещё не пропал. Времени прошло достаточно. Наверное, тысячеглазый бог спит.
Мы шли молча какое-то время, потом чёрт меня дёрнул спросить.
– Сень. А как там твой отец?
В воздухе повисло напряжение и тишина, разбиваемая только скрипом велосипедных колёс. Потом чуть слышно пискнула камера – Сеня её выключил.
– Какого хера ты спросил о нём, малой?
– Я просто…, – я растерялся. – Мы ведь друзья, разве нет?
Я не утверждал, я спрашивал. Словно боялся, что он опять обрушится на меня с критикой моей наивности и самой концепции дружбы, как в тот день, когда я встретил его у магазина одинокого и озлобленного на весь мир.
Сеня выдохнул, пожевал щёку, подумал. Наверное, он никогда ни с кем не говорил по душам, а тут его приставили к стенке, спросили о том, что вызывает боль, от которой Сеня привык бежать.
– Мы никогда с ним не ладили, – признался он наконец. – Иногда мне казалось, что он ненавидит меня за что-то. Может, потому что мы с ним слишком разные. Может, я не оправдал его ожиданий или ещё чего, не знаю. Пока была мама, я не ощущал это так ясно. С ней всё было по-другому. Но потом, когда она умерла, остался только он и братья. Я видел, как он смотрит, как придирается к каждому моему слову или действию, как ищет повод, чтобы схватиться за свой долбаный ремень.
Сеня замолк. Перемолол в голове сказанное: то ли ждал реакции, то ли вслушивался в собственные чувства от того, что впервые в жизни вывалил кому-то столь личное.
– У тебя с отцом также? – вдруг спросил он. – В смысле, у тебя бывает чувство, будто он смотрит на тебя и думает, что лучше бы тебя никогда не было.
– Нет, – вырвалось у меня, и я испытал что-то похожее на стыд из-за того, что моя история отношений с родителями была в корне иной. – Мы с моим вроде как ладим.
Сеня хмыкнул – ни зло, ни весело, скорее с какой-то грустью.
– Тебе повезло, малой. Мой меня бил. Часто.
Он глубоко втянул в себя холодный октябрьский воздух и выпустил его обратно вместе с облачками белёсого пара.
– Но теперь, после того, что с ним случилось, он даже прибор свой в руку взять не сможет, ни то, что ремень, – ледяным тоном произнёс Сеня. – Лежит там, гадит под себя, и взгляд у него совсем другой стал. Как у пса.
Мне стало не по себе, но перебить Сеню, попросить сменить тему или заставить его замолчать после того, как я сам расковырял эту рану, я не мог.
– Врачи сказали, он теперь всегда будет таким. Если ад существует, то его собственный начался уже здесь. Он это заслужил, – сказал мой друг, испытывая явное удовлетворение от признания этого факта. – Ему больно, я знаю. Как-то раз он сказал мне, что мать умерла из-за меня. И эти слова всё равно были больнее, чем всё, что он чувствует сейчас.
Он посмотрел на меня, увидел, что я опустил глаза, и больше не сказал ни слова.
* * *
Съёмки на натуре мы успели завершить до наступления холодов.
В первых числах ноября локация сменилась. Теперь мы снимали в помещениях заброшенной гостиницы. В грязных, пахнущих сыростью и мочой коридорах было недостаточно естественного освещения, но Сеня запрещал использовать много искусственного света.
– Темнота нам на руку, – говорил он. – Темнота – наш друг.
Там было холодно. Даже холоднее, чем на улице, где в те дни посыпал первый снег. Тянуло от бетонных стен и полов, хватало получаса внутри, чтобы ноги начинали коченеть, а губы синеть. Мы запасались термосами с горячим чаем, надевали шерстяные носки, близнецы притащили тепловентилятор из отцовского гаража, но всё это спасало лишь наполовину. Съёмочный процесс усложнился и причиной тому был не только холод, но и гнетущая атмосфера в коридорах гостиницы. Никто из нас по-настоящему не верил в легенду о боге с тысячью глаз, или все просто притворялись, что не верили. Но, так или иначе, в той заброшке было жутко. Это место обостряло клаустрофобию, заставляло воображение рисовать фигуры в темноте, прислушиваться к каждому шороху, ударам капель, падающим с потолков. Эмоционально это выматывало всех участников съёмок, но Сеня казался воодушевлённым и совершенно невосприимчивым ко всем особенностям окружающей обстановки.
Когда мы двигались по неосвещённым пещерам коридоров, пугались собственных теней, вздрагивали от хруста веток под ногами, камера писала это – каждую нашу естественную реакцию. Саспенс создавался сам собой. Натурализм и наш непритворный дискомфорт от этого места были именно теми ингредиентами, что искал Сеня. Как-то раз у Олеси, которой нахождение в стенах гостиницы давалось особенно сложно, случилась самая настоящая истерика. Ей показалось, будто в конце коридора стоит высокая мужская фигура. Девушка рванула к выходу, и мы все побежали за ней, а потом долго успокаивали, отпаивая чаем и убеждая в том, что она приняла за мужской силуэт тёмное пятно на стене. Сеня всё это время кружил вокруг нас с хэндикамом, фиксируя выражения лиц и всё происходящее с кропотливостью археолога, наткнувшегося на древний артефакт.
На следующие съёмки Олеся не пришла.
Не пришла и потом.
Все отнеслись с пониманием, а Сеня лишь пожал плечами.
– Ничего страшного, – сказал он. – Свою лучшую сцену она уже сыграла.
Мы продолжили снимать фильм несмотря на то, что энтузиазм, двигавший нами в самом начале, заметно истощал. Теперь многие из участников съёмок приходили с видом пленников обстоятельств, вынужденных играть в игру, которой руководил безумный диктатор Сеня. Снова и снова он заставлял нас бесцельно слоняться по бесконечным коридорам и этажам здания, а красный огонёк камеры преследовал нас во тьме, куда бы мы не шли.
Это продолжалось полтора долгих мучительных месяца. Сколько там было отснятого материала я даже представить не мог, хотя Семён проболтался, что работа над черновым монтажом уже началась. Помню, почувствовал себя паршиво тогда. Я был ассистентом режиссёра, но Сеня будто намеренно не вовлекал меня в процесс и не рассказал даже о том, что начал монтировать ленту. Когда в перерыве я подошёл к нему и спросил прямо, он лишь отмахнулся.
– Малой, не грузи меня ерундой, – бросил он. – Задача ассистента режиссёра – помогать режиссёру, а не быть ещё одной капризной проблемой. Лучше следи за работой команды и учись.
Внутри закипело, но вместо того, чтобы выпустить это, я проглотил обиду, кивнул, и вернулся к ребятам. В такие моменты я утешал себя тем, что всё это не просто так. Сеня знает, что делает. Если я хочу стать таким же как он, заслужить его признание и доверие, то должен довериться сам.
Впервые мы спустились в подвал восьмого декабря. Добираться до гостиницы тогда становилось всё проблематичнее. Мост замело снегом. Снегоуборочные машины сюда не ездили и нам каждый раз приходилось преодолевать полтора километра сугробов до места съёмок. Но хуже всего было спускаться вниз. Если в коридорах гостиницы был хоть какой-то свет, то внизу атмосфера оказалась по-настоящему давящей. Здесь царил абсолютный мрак, воздух был затхлым, стены поросли мхом и грибком. Впервые спустившись вниз, даже Сеня согласился: без искусственного освещения тут делать нечего. Но от использования прожекторов он отказался. Вместо этого в ход шла подсветка камеры, фонарики на телефонах и фальшфейеры. Он в течение месяца воровал их со склада, где работал на полставки ещё с августа. Их, в целях экономии, мы зажигали реже: только тогда, когда Сене хотелось получить наиболее эффектные кадры и сцены.
Спустя пять съёмочных дней в подвальных помещениях, мы так и не привыкли к этому месту. Могильный холод, плохой воздух, тишина, бьющая по нервам – всё это изводило нас, превращало каждый день съёмок в пытку, а не в удовольствие от процесса. Мы слонялись среди трупов крыс, замёрзших луж и хитросплетений канализационных труб, бледные и безрадостные, будто сами были призраками в этом месте. Никакой паранормальщины, никаких жутких звуков, но подвал заброшки пугал и без них.
Всё изменил шестой день.
На дворе был январь. Новогодние праздники внесли корректировки в наш график и, вопреки недовольству Сени, съёмки пришлось перенести. Мы взяли паузу на две недели, чтобы в середине месяца снова заявиться в безжизненную гостиницу. Марат, чтобы приподнять нам настроение, прихватил с собой новогоднюю гирлянду, обмотал её вокруг себя и зажёг.
– Я – Новогодняя ёлка, – торжественно объявил он. – А теперь, пойдём в подвал.
Все дружно посмеялись. Я покосился на Сеню, думал, он не оценит. Но на его лице появилась улыбка – редкость для него, с тех пор как он вернулся из Питера.
В подвал спускались молча. Темнота приняла нас как старых друзей – густая, холодная, коварная. Мы прошлись привычным маршрутом вдоль периметра и кишок труб, постояли в дальнем крыле, тихо переговариваясь о чём-то, лишь бы согнать напряжение и создать взаимодействие в кадре. Сеня покружил вокруг нас, потом снял самого себя. Замигал индикатор – на диске не осталось свободного пространства. Сеня извлёк его, заменил на новый и кивнул в сторону выхода.
– Ладно, шпана, давайте наверх. Полчаса перекур, чай, потом спустимся снова.
Облегчённо выдохнув, мы зашагали по направлению к лестнице из подвала. Марат шагал впереди, сияя пёстрыми огнями гирлянды, но на полпути замер.
– Стойте.
– Ты чего? – Миша пихнул его сзади.
– Тшш. Там.
Мы замолчали, а дрожащая рука Марата поднялась и ткнула пальцем вперёд. Я вгляделся и ощутил, как всё внутри скрутило спазмом. У одной из бетонных колонн, подпиравших потолок, прислонившись к ней спиной, сидел человек. Он не говорил, не шевелился, но когда все мы замолчали, то чётко услышали его дыхание – хриплое, тяжёлое, со свистом.
«Какой-то бомж забрёл», – возникла в голове первая мысль, давя иррациональный страх.
Позади пискнула камера, загорелась подсветка – Сеня включил режим ночной съёмки.
– А ну, расступитесь, – скомандовал он, продираясь через сбившихся в кучу ребят.
– Сень, ты чего? Это уже не кино, – окликнула его дрожащим голосом Маринка. – Хватит снимать. Надо скорую вызвать.
– Ты охренела? – зашипел он, зыркнув на неё через плечо. – Мы уже битый месяц по подвалу шарахаемся, и у нас ни одной рабочей сцены, а тут крипота на блюдечке. – Сеня обвёл всех строгим взглядом. – Молчать всем. Я пойду, проверю что с ним.
– Сень, не надо, – я испуганно вцепился в его рукав, но он одёрнул руку.
– Не ссы, малой.
Он подмигнул мне, развернулся и шагнул вперёд.
Лампочка под объективом была яркой. Пятно света подрагивало перед Сеней, выхватило из мрака фигуру незнакомца. Одежда мокрая, изодранная. Голова безвольно опущена, но было видно бороду – густую, неаккуратную, с проседью. Грязные, давно не стриженные волосы свисали жирными верёвками. Точно бездомный.
Сеня приблизился, присел перед мужчиной на корточки, позвал.
– Эй, дядь. Ты живой? Говорить можешь?
Тот застонал – низко, натужно, как будто попытался выдавить из себя ответ, но мешал воздух в лёгких.
Я увидел, как Сеня протянул руку, взял мужчину за плечо и осторожно потряс.
– Давай, мужик, приходи в себя. Мы охренеем тебя наверх тащить.
Тот вдруг дёрнулся, вскинул голову, и тогда мы увидели: вместо глаз два бездонных кровоточащих отверстия. Щербатый рот раскрылся.
– Кто здесь? – голос у него был сиплый.
Сеня отшатнулся, чуть не выронил камеру, но совладал с соблазном бежать. Вместо этого он упрямо приподнял хэндикам на уровень лица и направил объектив на безглазое лицо незнакомца.
– Что? – проскулила Маринка сквозь прижатую к губам ладонь. Её глаза искрились от выступивших слёз.
Заплясали в темноте огоньки гирлянды – это Марат сорвался с места и побежал к выходу.
– Он забрал мои глаза, – мужчина скривился. – Я хотел, чтобы он показал мне путь. Дорогу меж звёзд.
Диму Ломакина вырвало.
– Кто? – сохраняя самообладание, спросил Сеня. – Кто это сделал?
Камера в его руке дрожала.
Рот безглазого растянулся в совершенно безумной улыбке. Два жёлтых зуба осколками торчали из воспалённых дёсен.
– Как будто ты не знаешь, – просипел он. – И ты там будешь. С ним. В вечности. Он уже зовёт тебя. Разве ты не слышишь?
Рот раскрылся шире, до невозможности, – так сильно, что затрещала челюсть. И тогда из распахнутой багровой глотки вырвался рокот, громкий, раскатистый, будто кто-то трубил в огромный рог. В ушах зазвенело так, что все мы поморщились и закричали. Сеня рухнул на пятую точку, пополз назад, но снимал до последнего. Я увидел, как побежали к выходу близнецы, за ними Маринка и остальные.
Безглазый начал биться головой о колонну за своей спиной. Его затылок сначала вмялся вовнутрь, потом лопнул, оставляя на бетонной поверхности бурые пятна крови. Я отвернулся. Смотреть на это было слишком страшно. Руки наощупь схватили Сеню, потянули, помогая ему подняться на ноги и только тогда я побежал. Эхо гремело, разнося рокот по всему подвалу. Когда мы достигли лестницы он вдруг прекратился и безглазых захохотал во тьме.
– Услышьте глас его! – прокричал он восторженно. – Ибо он призвал вас! Вернитесь и вверьте ему очи свои! Он есмь бог с тысячью глаз!
Мы вылетели из подвала и рухнули в снег, забарахтались, с трудом поднялись и бросились наутёк, оставляя позади заброшенную гостиницу, безглазого, древнего бога и сырой подвал. Но липкий первобытный ужас, впервые испытанный тогда внизу, останется со мной уже навсегда.
* * *
Человеческий разум – вещь удивительная. Даже став свидетелем самой безумной вещи в своей жизни, со временем ты начинаешь сомневаться. Что-то внутри перестраивается, подменяет детали, находит рациональное объяснение увиденному, искажает воспоминания. Будто собственный мозг предаёт своего хозяина и одновременно защищает. То же случилось и с нами. Уже позже, после всего случившегося, мы сидели в небольшом кругу и каждый пытался высказать своё видение случившегося. Точку в этом вопросе могла поставить видеозапись, но Сеня покачал головой, глядя куда-то в пустоту.
– Нет там ничего. Одни артефакты, – безрадостно сообщил он. – С того момента как этот тип поднимает голову, там одни помехи. Звук есть, но что от него толку?
– Он говорил про тысячеглазого бога, – сказал я. – Там это тоже есть?
Сеня повёл плечом.
– Едва разборчиво. Придётся чистить звуковую дорожку от лишних частот. Может тогда что-то и получим.
Возвращаться назад не собирался никто из нас. Сеня и не требовал, он и сам всё прекрасно понимал, но всё равно злился. Не на нас, а на собственное бессилие в желании закончить фильм. Это было видно по его лицу, напряжённой позе, тому, как он ушёл в себя. А потом Маринка, всё это время сидевшая молча и что-то обдумывавшая, вдруг бросила:
– Это ты всё подстроил, да? – она прищурила глаза, глядя на Сеню, словно пытаясь считать что-то. – Признайся, как ты это сделал?
Все напряглись.
Сеня издал смешок.
– Ты дура?
Она кривится.
– Брось это. Хватит. Ты думаешь, я поверю в эту херню? В то, что существует какой-то, блин, тысячеглазый древний бог, которого ты выдумал в прошлом году, рассказывая тупую страшилку у костра? И вдруг, каким-то образом, всё это сплетается с сюжетом твоего глупого фильма, какое совпадение!
– Забери свои слова назад, – оскалился Сеня.
– Нет! – она сжала кулаки. – Хватит держать нас тут всех за дебилов! Мы тебе не игрушки, ясно?
– Марин, – попытался успокоить её я.
– Да вы раскройте глаза! – обратилась она к остальным сидящим. – Он же психопат с манией величия! Он давно всё это продумал. Это всё его сраный сценарий, в котором мы просто играем роли. Вспомните как он тайком снимал нас у костра, когда рассказал ту легенду. В этом весь он. И вся эта сцена в подвале была ещё одним его трюком. Чтобы мы поверили. Чтобы всё было как по-настоящему. И как же удобно получается, что мы даже не можем пересмотреть видеоматериал, который он снял.
Сеня побагровел, а я, уже поднявшийся с места, чтобы увести Марину, вдруг опустился назад. Осознание приходило солёными волнами. В её словах была логика. Куда больше логики, чем в вероятности того, что мы в самом деле столкнулись с паранормальным. Я посмотрел на Сеню.
– Чего ты молчишь? – спросил я тогда.
– А ты ей веришь? – зло бросил он. – Это же бред.
– Тогда почему ты всё ещё снимаешь, – скрестив руки на груди спросила она. – Даже сейчас.
Мы все завертели головами, пока не заметили красный огонёк камеры, спрятанной в стороне в тёмном кусте. Гнев и обида, давно копившиеся во мне, вдруг разом вышли наружу.
– Ты больной мудак! – вырвалось у меня.
Остальные ребята поднялись. Я видел в их глазах растерянность, разочарование, злость. Всё и сразу. В один миг Сеня Легенда вдруг перестал быть для них авторитетной фигурой и лидером, за которым они безропотно шли всё это время. Он сидел, побледневший, раздавленный их взглядами и молча наблюдал за тем, как они разворачиваются и уходят. Вся его маленькая компания, которую он когда-то объединил, ворвавшись на старую театральную сцену в парке и нагло отжав кружок у Володи Дружинина. Последним, презрительно глянув ему в глаза, повернулся я. Он схватил меня за руку.
– Не уходи, малой.
– Пошёл ты, Сеня! – я выдернул руку из его хватки. – Я тебе верил! Думал, мы друзья!
В ту январскую ночь наш клуб навсегда прекратил своё существование.
Я две недели не выходил из дома. Желания общаться с кем-либо не было от слова совсем. Но зимние каникулы подошли к концу и мне всё же пришлось покинуть своё уютное убежище. Уже в школе я узнал об исчезновении Сени. Оказалось, его искали уже много дней. По словам его младших братьев, Сеня собрал сумку, сложил в неё камеру, взял старую отцовскую девятку и уехал, не сказав ни слова. Автомобиль нашли у моста, брошенный и пустой. Следы Сени тянулись неровной цепочкой к старой заброшенной гостинице, верхушка которого белела за соснами. Там же они и терялись. Поисковые отряды с собаками прошерстили весь район. Поиски длились весь февраль, но Сеню так и не нашли. Вместе с ним пропали и все отснятые материалы, в том числе уже смонтированная часть фильма.
Казалось бы, на этом история Сени Легенды должна была окончиться, оставив после себя флёр недосказанности и тысячи вопросов, на которые никогда не найдётся ответов. Это был его третий акт, финальный аккорд и грустная горькая развязка после громкой кульминации. Но, как я уже говорил, Сеня относился к трёхактовой структуре с откровенным пренебрежением, называя её условностью и давно изжившей себя формой.
Однажды в мае, спустя год и три месяца после своего загадочного исчезновения, Сеня Легенда вернулся вновь.
* * *
– Люди любят истории об эпичных возвращениях, – сказал как-то Сеня. – Потому что они приносят надежду. Завершают важный цикл, дают ответы на мучающие вопросы и закрывают…, – он пощёлкал пальцами, вспоминая слово. – Гештальт. Во. Вот почему так популярны ремейки и сиквелы, понимаешь, малой?
Сеню обнаружили ранним утром, сидящим на скамейке на детской площадке в парке, где когда-то на старой театральной сцене мы собирались, чтобы посмотреть фильмы.
Он перепугал всех местных мамаш с детьми своим видом: грязный, лохматый, с впалыми щеками и обкусанными до мяса ногтями, Сеня смотрел стеклянным расфокусированным взглядом в пустоту. Говорят, в руках он сжимал потёртый разряженный хэндикам.
Следующим утром маленький городок уже гудел новостями о бесследно пропавшем и вернувшемся парне. Сеню поместили в местный госпиталь. В палату никого не пускали. Из родни у него остались лишь два младших брата, которых после его пропажи забрала опека, и прикованный к койке отец, всё ещё живой, но представлявший из себя лишь подобие человека. За ним всё это время приглядывала Светлана Никитична – соседка снизу, добровольно вызывавшаяся помочь, но, судя по всему, заинтересованная лишь в его пенсии по инвалидности и пустующей квартире.
В госпитале Сеню прокапали, выходили. Постепенно к нему вернулось ясное сознание и способность говорить. Он не был словоохотлив, как раньше, и общался преимущественно короткими фразами – в основном просьбами к медперсоналу, когда ему что-то было нужно. В конечном итоге, главврач подписал выписку. Мол, держать Сеню в стенах лечебного заведения дальше нет смысла. Пациент здоров. Что до душевного здоровья, лечебница для душевнобольных и так страдала от переизбытка «постояльцев», отсутствия медперсонала и скудного спонсирования. Отправлять Сеню лечить психику никуда не стали, просто отослали домой.
Приглядывавшая за отцом Светлана Никитична, наверняка, была не особенно рада возвращению блудного сына своего подопечного. Полагаю, что это совершенно не клеилось с её планами, но в данной ситуации она была бессильна, поэтому в скором времени Сеня остался в квартире один на один с ненавистным ему родителем.
Для меня новость о возвращении Сени была шоком. Я не решился пойти к нему в госпиталь, но, узнав о том, что Сеню выписали, я всё-таки нашёл в себе силы нанести визит. Я никогда ранее не бывал у него в гостях, но адрес мне был известен: нашёл его дом, подъезд, поднялся на третий этаж, нажал на кнопку звонка. Думал не откроет, но он открыл, поглядел на меня взглядом пустым, безжизненным и мотнул головой.
– Не здесь, – сказал он тихо. – Внизу жди. Спущусь сейчас.
Я прождал его минут десять, прежде чем Сеня вышел из подъезда, кутаясь в халат. Он сел рядом со мной на скамейку у дома. Говорить не стал, ждал, что я заговорю первым. Я принял правила и нарушил молчание.
– Ты как?
Тишина.
– Не расскажешь, где пропадал?
Снова ни звука.
– Я в этом году учёбу заканчиваю, – переключился я, решив, что смена темы и небольшой рассказ о себе заставит заговорить и его. – Буду пробовать поступать. Не в Питер, мне до твоих мозгов далеко, – я усмехнулся. – В технарь. Инженером буду. Наверное.
Когда-то он сказал мне не предавать мечту. Моя – была слишком далёкой и недостижимой. Парень из захолустья, снимающий кино, ага. Сеня пытался. Жизнь – жестокая штука.
– Нужно закончить фильм, – сказал вдруг Сеня.
Внутри зашевелилось неприятное чувство.
– Хватит с меня кино, Сень. Извини.
– Мы не закончили. Нужен финал.
Мне хотелось убежать. Оставить его одного и больше никогда не возвращаться ни к нему, ни к этому разговору, но я будто прирос к скамейке.
– Тебя почти полтора года не было, Сеня, какой нахрен финал?
– Я был там. – Лицо Сени серьёзное, безэмоциональное, как маска. – Он открыл мне врата. Провёл по дороге из звёзд, в пещеру из плоти и крови, где я лицом к лицу встретился с вестником его воли. Он показал мне так много. Септиллионы цивилизаций, чьи рассветы и закаты пронеслись как один миг. Хаос, в котором мы все микробы, пытающиеся упорядочить свой короткий забег навстречу смерти. Он коснулся меня, и я увидел.
Сеня умолк. Он был не в себе. Так я подумал тогда, но встать и уйти всё ещё что-то мешало.
– Он хочет, чтобы я закончил фильм, – снова заговорил Сеня. – Хочет, чтобы его увидели. Чтобы я показал другим.
Смешок срывается с его губ, совершенно неуместный в контексте ситуации и выражения на его лице.
– Я же говорил, что сниму самый великий фильм ужасов на свете.
* * *
Я не спал всю ночь, ворочался в постели, испытывая нехорошее предчувствие, клокотавшее внутри. В голове отбивали тяжёлыми молотками ритм слова Сени.
– Ты должен мне помочь, – сказал он. – Когда фильм будет закончен, сохрани его и загрузи в сеть.
– Я не стану.
– Ты – ассистент режиссёра. Ты ещё не забыл об этом, малой?
Я ушёл, не сказав ни слова. Ни да, ни нет. Просто сбежал. Слишком страшно и слишком тяжело было смотреть на старого друга, понимая, что от Сени Легенды, парня, которым я восхищался, осталась лишь оболочка.
– Ты знаешь, где меня искать! – кричал он вслед. – Знаешь, где всё закончится!
Уже дома я обнаружил в кармане куртки невесть откуда взявшуюся флэшку. Сначала я не понял откуда она взялась, решил, что в школьной гардеробной кто-то по ошибке сунул свой накопитель в чужую ветровку. Я положил флэшку на книжную полку и благополучно забыл.
Рано утром, перед самым рассветом, под окном выли собаки, жалобно и долго, будто пели реквием. Позже, в школе, меня вызвали к директору. У его кабинета меня уже ждали двое в погонах: завели в кабинет, задавали вопросы.
«Когда в последний раз видел Арсения Вдовцова?»
«О чём говорили?»
«Где может скрываться?»
Сеня пропал. Снова. Первой тревогу подняла бдительная Светлана Никитична. Пошла, мол, проведать своего бывшего подопечного и обнаружила дверь в квартиру Вдовцовых открытой, а там кругом следы крови. Позже лабораторный анализ показал, что все образцы принадлежали самому Сене.
На его поиски подняли все патрули.
Той ночью он приснился мне в первый раз. Во сне Сеня стоял в тёмном углу моей комнаты. Его лица не было видно – лишь силуэт – но каким-то образом я понимал, кто мой гость.
– Сеня, тебя все ищут! – я был одновременно испуган и рад тому, что с ним, вроде бы всё в порядке.
– Они не найдут.
– Почему?
– Потому что я уже не здесь, малой.
Из тёмного угла, где он стоял, вырывались облачка пара, создаваемые его дыханием.
– А где? – спросил я осторожно, чувствуя, что боюсь получить честный ответ на этот вопрос, но Сеня его просто проигнорировал.
– Нам нужно закончить фильм. Ты открыл флэшку?
Я нахмурился. Флэшка. Его. Как я не догадался?
– Фильм не закончен, – сообщил Сеня прежде, чем я открыл рот. – Оставшийся фрагмент там, за мостом. Найди его, малой.
– Сеня, я…
Раздался оглушительный рокот, как тогда, в подвале, когда безглазый распахнул рот, и я проснулся. Сердце колотилось, будто хотело сломать клетку из рёбер сбежать из груди. На дворе ещё была ночь, но я заставил себя подняться, найти на полке пресловутую флэшку и открыть содержимое. На накопителе хранился всего один файл. Судя по продолжительности – это было именно то, о чём я подумал, пропавшая монтажная версия фильма. Вернее, та часть, которую мы успели отснять до того, как Сеня пропал без вести полтора года назад. Я дважды щёлкнул мышкой, файл запустился в видеопроигрывателе.
0:00:00. Чёрный экран. Шипение.
Около минуты в кадре не происходит ничего.
0:01:03. В кадре появляется довольное лицо Сени. Крупный план. Кудрявые волосы, хитрая улыбка на губах.
– Всем на той стороне, привет, – он машет рукой. – Меня зовут Арсений Вдовцов и это мой фильм. Видите тех засранцев?
Сеня поворачивает камеру, настраивает зум, расфокусированная картинка приобретает чёткость, и я вижу нас, сидящих у костра. Вон близнецы, Маринка, Марат. А вон я. Мне пятнадцать.
– Скоро все они станут звёздами моего фильма, – заговорщически шепчет Сеня. – Просто они ещё об этом не знают.
0:02:23. Сеня рассказывает историю о тысячеглазом боге. В самый первый раз. Камера статична, спрятана где-то поодаль.
0:05:17. Год спустя. Мы снимаем фильм. Это не первый съёмочный день – здесь мы уже раскованнее, держимся естественнее, чем на старте съёмок. Мы болтаем о какой-то ерунде, обсуждаем школу, кино и планы на будущее. Всё это кажется чем-то нереальным, будто было и не со мной вовсе. В другой – в прошлой жизни. Улыбка появилась на моих губах сама собой, вопреки всему. Это было счастливое время. Время, когда я чувствовал себя частью чего-то большего. Сцены сменяют, следуя одна за другой. Меняются места, погода, одежда на действующих лицах, но ничего конкретного не происходит.
0:30:22. Мы на мосту. Олеся и Марина фоткаются на заднем плане. Близнецы о чём-то спорят. Я стою в стороне, швыряю камни в реку. Сеня не заморачивался с мизансценами – снимал намеренно непрофессионально, тряся камерой, без попыток поймать красивый кадр. Чистый гиперреализм. Над соснами белеет крыша заброшенной гостиницы.
0:32:04. Идёт дождь. Мы укрылись под крышей автобусной остановки.
0:35:20. Сцены рядом с гостиницей. Мы обходим её по кругу, беззаботно, не подозревая, что вскоре это место будет вызывать в нас лишь тихий ужас.
0:39:17. Первый день съёмок внутри. По нашим лицам видно, что нам здесь дискомфортно, но мы стараемся держаться естественно, прогуливаясь по коридорам и этажам.
0:42:00. Миша нашёл безголового голубя на восьмом этаже.
0:42:50. Мы с Сеней идём по мосту поздним вечером. Я спрашиваю его о легенде про тысячеглазого бога, возмущаюсь из-за того, что он опять снимает. Потом спрашиваю его про отца. Сцена обрывается.
0:45:13. У Олеси случилась истерика. Мы успокаиваем её, столпившись вокруг девушки на улице. Сеня снимает её лицо крупным планом.
0:49:51. Снова коридоры гостиницы. Олеси с нами уже нет. Мы больше не смеёмся и не шутим. Нам здесь не по себе.
0:51:35. Сеня снимает сам себя, отделившись от группы. Толкает небольшую речь о миссии кино и важности верной интерпретации киноязыка. Он снимает собачье дерьмо и с важным видом заявляет: «Иногда собачьи какашки – это просто собачьи какашки, а не попытка говорить со зрителем языком метафор. Не путайте».
0:55:10. Мы спускаемся в подвал. Картинка становится темнее и неразборчивее. Не спасает даже ночной режим. Но выглядит это крайне неуютно, нужно отдать Сене должное – он прекрасно чувствовал сцены и то, как именно должна рассказывать историю камера.
0:57:12. Трубы.
0:57:46. Вода капает с потолка.
0:57:57. Марат нарядился в новогоднюю гирлянду. Камера всюду следует за ним.
0:58:45. Мы нашли в подвале бездомного. Сеня снял наши лица – бледные и напуганные. Потом идёт к нему. Я пытаюсь уговорить его не делать этого, но он всё равно поступает по-своему. Снимает так близко, что хочется отодвинуться от экрана. Он зовёт мужчину, затем толкает и тот поднимает голову. Видны кровавые дыры вместо глаз. Потом картинку разбивают помехи и артефакты. Сеня не солгал. На фоне слышно, как кого-то вырвало. Голос мужчины – сиплый и едва разборчивый на записи – произносит что-то о дороге меж звёзд. Потом слышен хруст и звук настолько громкий и раскатистый, что динамики трещат. Мне приходится сделать потише. Слышны крики, топот, потом помехи прекращаются. Камера выхватывает заснеженный пейзаж, наши ноги, небо. Картина прыгает и дёргается так, что может начать тошнить. Сцена обрывается.
1:05:11. Мы сидим в небольшом кругу, обсуждая произошедшее. Камера снимает в статике, установленная где-то в стороне. Марина обвиняет Сеню в мистификации, говорит, что всё было подстроено. Происходит ссора и мы уходим, оставляя его в одиночестве. Он сидит, не двигаясь с минуту. Потом медленно поворачивает голову, смотрит прямо в объектив камеры.
На этом всё. Видеофайл на флэшке оборвался. На таймере 1:10:00. Полгода съёмок упакованы в семьдесят минут смонтированного материала. Я был свидетелем и невольным участником всех этих событий, но дальше была неизведанная территория. Сеня закончил свой фильм. Я знал это почти наверняка. Он приходил ко мне во сне. И тогда, у его дома, он кричал мне вслед, что я знаю, где искать.
Там, где всё закончится.
На улице уже рассвело.
Помню, как было страшно, но я испытывал тошнотворное чувство долга перед потерянным другом. Я понимал, что, возможно, совершаю ошибку, но, тем не менее, прыгнул на велик и рванул к заброшенному зданию гостиницы на той стороне реки.
Там было возмутительно тихо, только ветер шумел, качая старые сосны. Двенадцатиэтажный исполин возвышался надо мной, накрывая своей тенью и глядя на меня провалами множества окон. Бог с тысячью глаз.
Помню, как в висках стучала кровь, как скручивало кишки и как инстинкт самосохранения посылал спазмы в мышцы ног, останавливал меня. Я не знал, что ищу, просто бродил вокруг здания, не решаясь войти внутрь. Но потом, когда я уже собирался сдаться, развернуться и уехать прочь, на глаза попался потёртый и побитый временем японский хэндикам. Он валялся в траве, недалеко от центрального входа, разряженный, с мазками запёкшейся крови на дисплее. Схватив камеру, я побежал оттуда со всех ног, вскочил на велосипед и крутил педали что есть мочи, пока не оказался по другую сторону моста.
Дома у меня было достаточно времени, чтобы обдумать всё, пока камера заряжалась. Я хотел написать кому-нибудь из ребят, с кем ещё общался после развала кружка, подумывал даже сообщить о находке в органы, но в последний момент остановил себя. Я должен был проверить сам. Увидеть всё своими глазами, прежде чем отдавать детище Сени в чужие руки.
Когда камера зарядилась достаточно, мне потребовалось запустить её, чтобы произвести завершение сессии записи, а затем извлечь крошечный DVD-диск и перенести его содержимое на свой компьютер. Там я обнаружил тринадцать видеофайлов разной продолжительности. Я начал запускать их по порядку.
000001.mp4. Продолжительность – 59 секунд.
Ночь. Дата в углу экрана подсказывает, что это тот самый день, когда Сеня исчез в первый раз. В кадре заснеженный мост, отделяющий наш маленький городок от небольшого лесистого острова посреди реки. Камера резко взмывает вверх, выхватывает чёрное полотно неба, посеребрённого звёздами, затем медленно опускается, цепляя вершины сосен и торчащую поверх них белую верхушку здания. На заднем фоне слышно дыхание. В кадр попадают клубы пара.
000002.mp4. Продолжительность – 1 минута 34 секунды.
Снег хрустит под ногами оператора, остающегося за кадром. Он приближается к белому великану – бетонной башне, брошенной её строителями на произвол судьбы. К храму тысячеглазого бога. Перед самым входом он останавливается. В объективе зияющий чернотой проход и даже сквозь экран я явственно ощущаю – тому, кто это снимает, страшно.
000003.mp4. Продолжительность – 34 секунды.
Камера лежит на полу, снимает сидящего у стены Сеню. Он дрожит, обхватил себя руками, но упрямо смотрит в объектив.
– Я собираюсь закончить этот фильм, – говорит он.
Голос дрожит: то ли от холода, то ли от переполняющего его первобытного ужаса. Сеня хочет сказать, что-то ещё, но потом передумывает, тянется к камере. Тёмный экран.
000004.mp4. Продолжительность – 6 секунд.
Сеня спускается в подвал, спотыкается, матерится.
000005.mp4. Продолжительность – 1 минута 46 секунд.
Темнота. Слышно шипение и картинка становится белой от яркой вспышки. Потом картинка обретает чёткость и в кадре становится видна рука, сжимающая фальшфейер, искрящий и пульсирующий кроваво-красным светом. Слышно, как Сеня тяжело дышит. Он идёт вглубь огромного помещения, обходит колонны, пока не оказывается там, где лежал безглазый. На бетонной поверхности бурые следы засохшей крови. Сеня использует зум, чтобы приблизить картинку и сфокусировать её на этих пятнах. А затем громкий и неприятный звук, похожий на стрекот огромного насекомого, заставляет камеру дёрнуться. Запись обрывается.
000006.mp4. Продолжительность – 55 секунд.
Картинка дрожит. В кадре темно. Фальшфейер упал и догорает где-то под ногами Сени. Впереди что-то есть, но разобрать сложно.
– Сейчас… Сейчас-сейчас-сейчас, – приговаривает он, то ли себе, то ли зрителю. – Сейчас всё будет. Я покажу.
Наконец ему удаётся настроить фокус и даже заставить камеру меньше дёргаться – похоже, он перехватил своё собственное запястье другой рукой. Я наклонился вперёд, чтобы рассмотреть получше и тогда увидел. Человеческие силуэты – то ли тени, то ли кто-то действительно прятался во мраке. Их было много. Они стояли на месте, обступив Сеню со всех сторон.
Раздался тяжёлый и низкий голос, будто кто-то дёрнул струну на исполинской бас-гитаре. Это было похоже не на слово, скорее на слог – «дуун». Затем снова, но уже другое звучание: «Баа». Динамики затрещали.
– Блядь, – вырвалось у Сени.
– Гооо, – зарокотал в ответ голос на неизвестном языке, что возможно был древнее самого мира.
Тени бросились на Сеню.
Камера завертелась.
000007.mp4. Продолжительность – 10 минут 7 секунд.
Камера снимает какую-то размытую алую пульсацию, словно находится внутри огромного сжимающегося и разжимающегося органа. Дыхание Сени за кадром частое, испуганное. Потом камера выпадает из его рук и заваливается на бок среди каких-то спутанных, покрытых слизью верёвок – то ли корней, то ли червей-переростков, то ли кишок, которыми устелен весь пейзаж гротескной тёмной пещеры.
Я вжался в кресло. Что за чертовщина?
Угол, под которым теперь снимает Сенин хэндикам, неправильный, приходится самому склонить голову на бок, чтобы лучше понять, что происходит на экране. В пещере темно, её стены ходят волнами. В кадре только Сенины ноги, он стоит на месте, хрипит, постанывает. Потом его ноги отрываются от земли и тело, вдруг ставшее невесомым, медленно плывёт по направлению к чёрному провалу в глубине пещеры. Пальцы Сени скрючены, спина выгнута. Он выглядит парализованным, в то время как незримая сила тащит его сквозь мясной грот прямо по воздуху.
Когда он оказывается достаточно близко к зияющему чёрному лазу, оттуда – из тьмы – вдруг показываются длинные синюшные четырёхпалые руки. Две. Четыре. Шесть. Восемь. Как у паука. Они раскрываются в объятиях, принимая парящее тело Сени. Одна пара рук тянется к его голове, длинные пальцы зарываются в его кудрявую шевелюру.
«Дуун», – звучит в темноте.
Из мглы высовывается длинное бледное лицо. Оно принадлежит не человеку, а чему-то другому. У него антропоморфные черты – есть острый подбородок, чёткая линия скул, маленький безгубый рот, крошечные, глубоко посаженные чёрные глаза. На высоком лбе два шишковатых нароста, из которых прорастают и тянутся куда-то к потолку пещеры две толстые полупрозрачные трубки. Внутри этих трубок, словно в аквариумах, плавают бесформенные существа.
«Баа».
Тварь, чем бы она ни была, держит Сеню крепко. Стены пещеры сокращаются.
«Гоо!»
Тело Сени затряслось в судорогах. Длинные нитки слюны потянулись из распахнутого рта к полу.
Рот существа раскрылся, челюсть поползла вниз, и из пучин глубокой пасти хлынул яркий золотистый свет. Камера уловила противный и громкий писк, картинка зарябила, поплыла и вдруг пропала. Дальше следовали восемь минут темноты в полной тишине, пока запись не оборвалась.
Я потёр виски, пытаясь осмыслить то, что только что увидел. Чем бы это ни было, увиденное точно не походило на трюк или дорогой спецэффект, который Сеня всё равно не смог бы себе позволить. Но это выходило далеко за рамки моего понимания. Вспотевшей рукой я потянулся к мышке, навёл курсор на следующий файл и запустил его.
000008.mp4. Продолжительность – 1 минута 28 секунд.
Яркий свет. Сеня выходит из заброшенного здания. Зимний пейзаж сменился на майскую зелень. Дата в углу экрана сдвинулась на год и три месяца. Он шагает тяжело, неуверенно, постоянно спотыкаясь. Идёт к мосту.
000009.mp4. Продолжительность – 2 минуты.
Городской парк. Детская площадка. Но дети не играют, тычут пальцами в сторону снимающего их Сени. Одна из матерей подхватывает своего ребёнка и испуганно уносит его. Другая озабоченная мамаша кричит Сене, чтобы он валил прочь и перестал снимать на камеру её детей.
– Ты меня слышишь, извращенец? Я сейчас ментов вызову! Алё!
Она подходит ближе, уперев руки в бока, потом, видимо разглядев его внешний вид, морщится.
– Боже…
Женщина отходит в сторону, грызёт, покрытые дешёвым лаком ногти, кому-то звонит.
000010.mp4. Продолжительность – 50 секунд.
Квартира Сени. Судя по дате в углу экрана, прошёл месяц. Его совсем недавно выписали из госпиталя. Он снимает интерьер гостиной, старые фотографии в рамках. На одной из них камера задерживается. На фото маленький Сеня и его мама. Сене лет девять, он выглядит счастливым. На осунувшемся и болезненном лице длинноволосой красивой женщины усталая улыбка.
000011.mp4. Продолжительность – 2 минуты.
Сеня сидит у кровати своего отца. Из-под белого, как саван, одеяла выглядывает только голова. Голый череп Вдовцова-старшего покрыт рубцами от страшных ожогов, полученных когда-то давно. Бледные губы беззвучно шевелятся. В широко распахнутых глазах читается страх и отчаяние. В руке Сеня сжимает отцовский ремень – тот самый, которым тот нередко побивал его в прошлом. Я снова бросаю взгляд на дату – день, когда мы виделись в последний раз. Когда я трусливо сбежал. Он снял это уже после.
Сеня молча смотрит на отца: в глазах ни любви, ни ненависти – только пустое, лишённое эмоций выражение.
– Ты когда-нибудь любил хоть кого-то кроме себя?
Отец Сени жалобно мычит, пускает слюни, но не может выдавить из себя ни слова. Он уже давно не говорит.
– Я помню каждое твоё слово, – спокойно произносит его сын. – Каждый удар ремня, каждый твой презрительный взгляд в мою сторону. Думаю, ты ненавидел нас всех. Меня и братьев, за то, что появились на свет, маму – за то, что сломала тебе жизнь, привязав к семье. Так ты считал, да?
Беспомощный полутруп снова беспомощно скулит.
Сеня замахивается, бьёт ремнём по укутанному в одеяло телу.
Я закрываю глаза.
Чёрт.
Он бьёт ещё несколько раз, потом отбрасывает ремень, наклоняется, заглядывая прямо в полные ужаса и боли глаза отца.
– Я мог бы убить тебя прямо сейчас, – шепчет Сеня. – Прервать твои мучения. Но ты был бы только рад, верно? – парень закусывает губу. – Если бы ты только знал, где я успел побывать и что увидеть. Твой разум такого бы точно не выдержал, пап.
В руке Сени вдруг появляется кухонный нож и тогда мне действительно становится не по себе. Дыхание застряло в лёгких. Я вижу, как Сеня проводит острием ножа по отцовской щеке – не режет, лишь позволяет почувствовать холод металла.
– Говорят, ребёнок видит в своём родителе бога, но ты мне не бог, па. Своего бога я уже нашёл, – говорит Сеня. – Я бы вырезал твои глаза, чтобы отдать их ему, но зачем богу глаза слепца?
Он убирает нож и тугой узел напряжения внутри меня развязывается.
– У тебя было всё, но ты этого не видел. Надеюсь, ты будешь жить ещё очень долго, – холодно произносит Сеня. – Это хуже, чем смерть, но ты заслужил.
Он тянется к камере.
Тёмный экран.
000012.mp4. Продолжительность – 4 минуты 15 секунд.
Ванная комната. Холодный свет.
Сеня стоит перед зеркалом, склонившись над умывальником. В отражении видна камера, закреплённая на штативе. Она снимает его со спины, но под таким углом, что в зеркале можно увидеть и его лицо – худое, скуластое, измождённое. На маленькой полке под зеркалом лежит чайная ложка, ножницы и тёмные солнцезащитные очки. Тощие руки Сени крепко сжимают края умывальника. Он напряжён, будто готовится к чему-то, что требует концентрации и собранности. К чему-то, от чего он волновался так, что на лбу выступил пот.
– Я не знаю сработает ли это, – говорит он.
Сначала я решил, что он обратился к самому себе, но потом увидел, что взгляд его через отражение в зеркале направлен в камеру.
– Я вколол обезболивающее и чувствую, как немеет лицо, но мне всё равно страшно. Совсем немного. Потому, что я знаю: оно того стоит.
Он облизывает пересохшие губы, собирается с мыслями.
– Тысячеглазый бог призвал меня, чтобы я стал его жрецом. Но сначала я должен закончить фильм.
Что-то внутри меня оборвалось. Желудок скрутило.
Сеня потянулся к чайной ложке, поднёс её к лицу, глубоко вдохнул, выдохнул – собрался. Затем, используя пальцы второй руки, он оттянул веко и аккуратно с неприятным влажным звуком ввёл ложку под кожу, обратной стороной подцепляя глазное яблоко.
У меня во рту стало кисло. Я знал, что сейчас произойдёт.
– Нет…, – вырвалось у меня. – Нет! Сука, Сеня, не делай этого! – я заорал, схватившись за монитор, словно мой друг по ту сторону экрана, мог услышать и передумать.
Сеня сдавленно застонал, медленно потянул за ручку чайной ложки, используя её как рычаг и его глаз высвободился из лунки глазницы, повиснув на пучке из розовых нервов. Глаз, качнулся как маятник. Сеня зашипел, прикусил губу. Второй глаз – ещё сидящий на своём месте, был широко распахнут, глядя в зеркало на проделанную работу. Ложка подрагивала в руке.
Из моей груди вырвался всхлип, а затем что-то похожее на жалобный вой.
– Боже, что ты наделал Сеня?!
Я зажмурился. В памяти всплыло довольное Сенино лицо. Он всегда был особенно счастлив, когда говорил о кино.
«Так работает магия кинематографа, малой. Когда граница между зрителем и фильмом размывается. Когда ты сам того не осознавая, начинаешь верить в происходящее, сопереживать героям, забывать о том, что это не реально».
Вдох. Выдох.
Сеня не терял времени – то ли боялся сдрейфить, то ли очень спешил. Он взялся за ножницы, поддел удерживающие глазное яблоко нервы, и перерезал их. Глаз упал в раковину. Оттянув пальцами второе веко, Сеня, уже увереннее повторил процедуру со другим глазом. Резать пришлось уже вслепую.
Я больше не кричал, лишь обречённо смотрел в экран. Это уже случилось. Я могу только увидеть, чем всё закончится.
Тяжело дыша, Сеня отбрасывает в сторону ножницы собирает со дна раковины собственные глазные яблоки и суёт их в карман своей куртки. Затем его руки наощупь находят солнцезащитные очки и натягивают их на лицо, прикрывая кровавые дыры глазниц. Немного постояв у раковины и восстановив дыхание, Сеня поворачивается, шарит руками в пространстве, добирается до камеры и выключает её.
000013.mp4. Продолжительность – 3 минуты 5 секунд.
Последнее видео.
На экране шумящий соснами лес и вздымающееся к небу здание гостиницы без жильцов. Сеня снимает с того самого места, где я подобрал его камеру – напротив центрального входа. Он направляет камеру на себя и стягивает с себя солнцезащитные очки, демонстрируя безглазое лицо с кровавыми дорожками, протянувшимися от опустевших глазниц к уголкам рта.
– Если у кого-то когда-то появятся вопросы, зачем я это сделал, – начинает говорить он. – Не пытайтесь понять. Чтобы понять, надо увидеть. Хотя бы раз в своей жизни.
Ветер треплет его кудри. Сеня жуёт щёку, как делал это всегда, когда сомневался, нервничал или формулировал мысль.
– Я добрался, – наконец произносит мой друг. – Эта дорога была слишком долгой. Но, как видите, отсутствие глаз не помеха, когда вас ведёт его голос. Он показал мне путь, провёл, как отец сына. И теперь я готов. Теперь, когда этот фильм подошёл к концу, я могу идти дальше, могу быть по-настоящему свободным, могу вернуться к звёздам, в пещеру из плоти.
Я ощутил, как внутри меня всё наполнилось горечью – тяжёлой и отравляющей. Я знал, что это конец. Прощальное видеописьмо человека, который когда-то значил для меня слишком много. Будто считав это, Сеня снова заговорил:
– Если вы смотрите это видео, значит, у меня получилось. Значит всё было не зря. И я прошу не горевать обо мне, – он выдержал драматическую паузу, а затем вдруг сказал: – Ведь там, куда я отправлюсь, не нужны глаза, чтобы видеть.
Его губы вдруг разъехались, обнажая белозубую улыбку – ту самую, по которой я давно скучал. Я знал, кому предназначалась эта фраза и сердце забилось чаще. Он знал, что я найду. Знал, что увижу. Камера не двигалась, снимая его лицо крупным планом. Кровоточащие раны глазниц, бледную кожу и то, как он улыбался, – почти минуту, достаточно долго, чтобы заставить зрителя чувствовать себя неуютно. Сеня это умел.
– Конец фильма.
Он бросил хэндикам. Тот сделал кульбит в воздухе и упал в траву. На последних кадрах в расфокусе видно, как фигура Сени исчезает в чёрном проходе центрального входа в здание. Камера снимает ещё минуту.
Видео обрывается.
* * *
Восемь лет прошло с тех пор, как Сеня Легенда исчез. На этот раз уже насовсем.
Видеозаписи так и остались храниться на жёстком диске моего компьютера. Удалить их я не осмелился, хотя многократно порывался. Я не показывал их никому.
Иногда Сеня снится мне – стоит в тёмном углу комнаты и просто молчит. Его лица не видно, но я знаю, что у него нет глаз. Каждый раз, когда я спрашиваю его, зачем он пришёл, он говорит о том, что я должен закончить дело. Но я качаю головой.
– Этот фильм не должны увидеть. Никто и никогда.
Я перебрался в город побольше, где уже третий год работаю проектировщиком в офисе строительной компании. Стандартная пятидневка, скучная и размеренная жизнь в съёмной квартире недалеко от железнодорожного вокзала.
Я засыпаю под звук гремящих составов, представляя себя в центре огромной съёмочной площадки, где на моих глазах самые невероятные истории обретают жизнь. Я улыбаюсь, рисуя в голове неснятые сюжеты и фильмы, которые никогда не увидят свет. В эти моменты я счастлив.
В квартире по соседству живёт девчонка. Её зовут Маша, но она просит называть себя Моной. Она пьёт, как мужик, бьёт татухи в салоне за углом и рисует картины, которые плохо продаются. Мона винит во всём искусственный интеллект. Она рассуждает о кризисе в искусстве, критикует современные цифровые технологии, а меня завораживает её голос с лёгкой хрипотцой, то как она заправляет прядь своих тёмно-красных волос за ухо и закатывает глаза, когда я говорю какую-нибудь глупость. Мы с ней неплохо сдружились. Она не знает, что нравится мне. Когда-нибудь мне хватит смелости сказать.
На прошлый День рождения Мона подарила мне подержанную фотокамеру Canon, которую отыскала на какой-то распродаже. «Не предавай мечты», – написала она в открытке, и я снова вспомнил о Сене.
Временами я снимаю что-нибудь для себя – городские улицы, транспорт, качающихся на проводах птиц. Жизнь. Получается недурно, хотя мне сложно в этом признаться самому себе.
Вчера мы сидели с Моной в кафе на первом этаже и пили горький американо. Мона заказала тирамису. Мы болтали о какой-то ерунде, когда я вдруг обратился к ней.
– Представь, что у тебя была подруга-художница, но она умерла. Всё, что от неё осталось – это неопубликованная картина, самая важная работа всей её жизни. Но то, что изображено на этой картине, лучше не показывать обществу. Что бы ты сделала?
В глазах Моны загорелся интерес. Она обожала такие гипотетические вопросы.
– Что значит, лучше не показывать обществу?
Я покривился, не зная, что на это ответить.
– К примеру, что-то связанное с обстоятельствами её смерти и об этом знаешь лишь ты. Ну или… всякие непотребства.
– Ммм, как любопытно. Порнография?
– Да нет же. Что-то мрачное, негативное.
– И что?
– Что бы ты сделала?
– Шутишь? Я бы выложила эту картину. Даже не задумываясь.
Я нахмурился.
– Почему?
– Ты же сам сказал. Эта картина – работа всей её жизни. Какое моральное право я имею утаивать её? Она бы хотела, чтобы её увидели?
– Да.
– Тогда о чём мы вообще спорим?
Мне было сложно объяснить ей. Напрямую я не мог.
– Что, если эта картина может вызвать общественный резонанс?
– В этом вся соль искусства.
– Но если ты утаишь от людей какие-то важные моменты связанные с тем, что на ней изображено, то это будет по меньшей мере аморально.
– Аморальнее, чем не уважать волю покойницы? – Мона завелась. – Аморальнее, чем брать на себя роль судьи и решать, что хорошо, а что плохо? Аморальнее, чтобы прятать под кроватью творение человека, который вложил в него всю свою душу и возможно жизнь?
Мы оба замолчали. Первой тишину нарушила Мона.
– Картина и правда хорошая?
– Шедевральная.
Она усмехнулась.
– Наверное, мне не стоит спрашивать к чему был этот вопрос?
Я закатил глаза, копируя её мимику.
– Я всё равно не скажу.
Нахлынули воспоминания: парк, старая театральная сцена, кружок любителей кино. Тяжкий груз сомнений и душевных метаний, которые были со мной все последние годы, вдруг исчез. Тем вечером я принял решение и это больше не было чем-то сложным. Я знал, что понадобится время. Материал нужно было грамотно склеить, убрать кучу лишнего, почистить звуковые дорожки, настроить цветокоррекцию в некоторых сценах.
– Как думаешь, что важнее в кино, форма или содержание? – спросил я Мону тогда.
Она немного подумала, нахмурив брови и постучав указательным пальцем по губам.
– Ни то, ни другое, – наконец вынесла вердикт она. – Эмоции важнее. – Мона подцепила вилкой кусок тирамису, и отправила его в рот. – Типа… Если я включаю комедию, то хочу смеяться как дура весь вечер. Если у меня настроение для драмы – хочу сидеть с комом в горле к концу фильма. А если это фильм ужасов…, – она подаётся вперёд, заглядывая мне в глаза. В её взгляде чертовщинка, которую я так люблю. – Если это фильм ужасов, то я хочу испугаться. По-настоящему.
На моих губах появилась улыбка.
– Вообще-то есть на примете один. Не хочешь зайти, посмотреть вместе?
Мона прищурилась, превратив свои большие серые глаза в две узкие полоски.
– Интригуешь.
Я сделал глоток кофе и откинулся на спинку стула.
– Ты когда-нибудь смотрела «Сквозь горизонт»?
============================================================
Файл: thousandeyesgod.mp4
Загружен: год назад
Количество просмотров: 1 080 344
КОММЕНТАРИИ:
Demigod69: Лютая дичь на самом деле, зумеры чисто по фану снимают какую-то херь, но получается крипово
restinpeacexx: ахуй от начала и до конца
LOVECRAFT_: практические эффекты – пушка!!
Horrortyan^^: Тянет кустарщиной, но получилось лампово. жаль тема самой НЁХ до конца не раскрыта
BaDBoY_2007: Спасибо подрочил :)
DiedOctopus: ну не умеют наши снимать ужасы, нах пытаться то??
SADLY_PRINCESS: Я так и не поняла, зачем главной йобе чужие глаза, если честно
whereismyguitarbro: BEST RUSSIAN HORROR FILM EVER!!!
gofuckyourself: отсылки ради отсылок
SATAN_MY_FAN: гурятины збс завезли в финале. сцена с выковыриванием глаз ложкой прям доставила. 8 из 10.
DarkWalker: искал инфу по этим челам в сети, но гугл упорно молчит
RainbowUnicorn: Слава Сатане!