«Аркуй. Город после дождя»
С утра город дрожал от тёплого ливня, будто его поставили под душ. Асфальт блестел, как свежевымытый кафель, и на каждом углу стояли лужи — не вода, а чёрные плиты, в которые проваливаются птицы и трамвайные провода. Он шёл на работу, избегая глубокие места: кеды протекали после первого шага. У перехода задержался и — впервые — заметил странность.
В лужах, где обычно квёлые облака и светофор, отражение людей двигалось в такт. Но его отражение… отставало. Он поднял руку — и в чёрном зеркале ладонь поднялась на долю секунды позже, как видео с низкой частотой кадров. Он усмехнулся, шагнул вперёд — отражение двинулось, будто нехотя, — и шлёпнул по лужице на краю, чтобы «разбудить» воду. Капли разлетелись, и отражение чертыхнулось в точности его губами, только блекло, будто из-под стекла.
На работе всё шумело привычно: принтер, кофе-машина, «ну что там с отчётом», «скину в конец дня». Он попытался рассказать про лужу — Полина, из соседнего отдела, сказала: «Это ты спишь мало, у меня такое, когда мигрень». Он кивнул; к полудню забыл. Но вечером, когда город снова тяжело вдохнул пар, у витрины супермаркета он увидел себя — с пакетом в руках и усталым лицом. И в стекле его отражение зевнуло чуть позже, чем он. Буквально на миг. Он задумался, потом решил: «Завтра высплюсь».
На завтра воды стало больше. С утра шёл мелкий противный дождь, а к обеду лило так, что из окна офиса мир выглядел в сеточке — как через марлю. Он вышел в магазин, вспомнил, что забыл кошелёк, вернулся — и именно в этот момент случайно взглянул в стекло двери. Тот мужчина в отражении задержался на шаг позади, как будто не успевал въехать в темп. Он осторожно, почти стыдясь собственному дурачеству, поднял обе руки — отражение подняло, задержавшись, и потом чуть шире развело пальцы, чем он сам.
Дома — тёплый душ. Вода стекала по плечам как-то вязко, неохотно, будто кто-то с другой стороны душевого стекла гладил его ладонью. Он вытерся, подошёл к зеркалу — не думая. В отражении вода на ключицах блестела каплями и вдруг слилась в тонкую нить — стекала вниз медленнее, чем должна. Он фыркнул, провёл пальцем — в стекле палец повторил, но запоздал, и оставил за собой мокрый след на полсекунды позднее. Он уткнулся лбом в холод — и пожалел: под кожей шевельнулась невесомая дурнота. Ночью приснилась лужа у двора, в которой звёзды горят не на небе, а на глубине.
Неделя была мокрой. Город бродил в своём мутном пальто, автобусы мчали брызги, как кони. Он стал чаще ловить себя на том, что смотрит вниз, в чёрные пятна на асфальте. И всякий раз — задержка. Маленькая, как икота. Сначала он смеялся: «Глюк мозга». Потом, на остановке, стоял боком к витрине и видел краешком глаза, как его лицо в стекле «догоняет» настоящее. Утром, чистя зубы, он притворился, что не заметил. На третий вечер притворяться стало трудно: отражение в витрине киоска моргнуло позже, чем он, а потом — не моргнуло вовсе, просто наблюдая с серым спокойствием.
Окна автобуса преподнесли сюрприз. В дождливых потёках отражения пассажиров были смазаны, как картины мокрой кистью. И вдруг среди этих потёков он увидел лицо — своё — очень чётко, с острой складкой между бровей. Он поднял глаза — на него посмотрел усталый мужчина в стекле. Потом тот, в стекле, медленно, как откладывая удовольствие, улыбнулся. Он понял, что не улыбался.
Вечерами стало казаться, что дома кто-то ходит. Не слышно — видно по воде в стакане: поверхность слегка дрожит, как от шагов возле кровати. Он перестал ставить стакан — пил из бутылки. Утром на кухонном столе оставались круги, как от мокрой банки — он вытирал до суха, уходил, возвращался — круги были снова, чуть смещённые, где-то на сантиметр, как если невидимая рука поставила стакан рядом. Он проверил — в доме нет протечек. «Конденсат», — сказал мастер, приехавший по вызову и молча посверливший взглядом мокрое пятно у плинтуса.
За ужином в пятницу сосед с пятого сказал при встрече у мусоропровода: «Ты в зеркало-то поменьше гляди, а то наводнение отражений». Он расхохотался — неожиданно для себя. Сосед уехал в лифте, дверь закрылась, он остался у серого металла с благородной попыткой держаться. В дверце лифта отражение почему-то оказалось ближе к нему, чем должно — и глаза в нём были чуть темнее.
В субботу пошёл на рынок. Хозяйка с огурцами сказала: «Бери, мальчик, они хрустят, как лёд». Он вздрогнул от слова «лёд». Сети на тенте капали, кап-кап, в ровном ритме. Он запрокинул голову, и на мгновение ему показалось, что дождь идёт снизу вверх: капли тянутся к тенту, как выброшенные назад приветы. Он моргнул — обычный дождь. «Неврологию?» — подумал он и записал в телефоне: «невролог, запись». Телефон трогать не хотелось — экран отражает глаза, а там задержка.
Воскресным утром случилось важное. Во дворе стояла большая лужа между качелями. Он шёл и остановился у самого края: в глубине отражались окна пятиэтажек, тёмные ямы балконов. Он увидел в лужице ребёнка, который на самом деле был у песочницы — и ребёнок в лужице поднял взгляд, как только он — взрослый — посмотрел на него. Отражение оторвалось от реального ребёнка и уставилось на него, взрослого. Он шагнул назад на сантиметр — отражение в лужице шагнуло вперёд на сантиметр, словно притягиваемое. Он стоял, как дурак, перед грязным зеркалом, и вдруг показалось, что лужа чутко, как кожа, отзывается на его дыхание. «Бред», — сказал он вслух. Голос в лужице сказал «бред» с заминкой, а в самом конце — тихо — «бед».
К середине следующей недели небо над городом сломалось. Оно не изменило цвет — изменило звучание. Любая улица звучала приглушённо, словно звуки заливало водой. Трамвай звенел куда-то вдаль, «в утюг», как сказал бы отец. Люди говорили сквозь стекло. Он начал замечать странные вещи: у продавщицы в киоске руки в отражении на стекле были длиннее, чем у неё в реальности; соседи в зеркало подъезда шли чуть раньше, чем заходили, и в отражении двигались с едва заметной улыбкой. А когда он встретил Полину, та, глянув в витрину, не увидела своего лица — стекло было пустым, елинистым, показывало только улицу позади. Он отступил — и увидел, как в витрине ремень её сумки сам собой приподнимается и опускается на секунду позже, чем в реальности, будто туда-сюда дышит.
«Мир сходит с ума», — подумал он и вдруг почувствовал облегчение. Стало проще: не он один. На новостной ленте кто-то выложил видео с дождём, и там капли действительно летели в обратную сторону. Комментарии спорили — редакторы, спецэффекты, магнитные бури. Он поймал себя на том, что спорить не хочет; хочется смотреть. Смотреть — вниз, в воду, где всё честнее.
По вечерам начал гулять. Он шёл вдоль канавы, где всегда стояла мутная вода, и луна падала в неё с распухшими краями. В одном месте, где асфальт провалился и образовался длинный водяной карман, отражения людей шли почти отдельно от своих оригиналов, как тени, которые отстали и догоняют. Он стоял так долго, что заметил — отражения дышат в другом темпе. Тише. Этот «другой» темп был уютнее, безопаснее, как одеяло.
Через несколько дней лужи начали «стекать» не туда, куда должны. Около его подъезда вода не текла в сток — она, затоптавшись, подползала к плитам, как язык, ложилась на бетон, оставляя за собой тонкую блестящую слизистую линию. Он ушёл в сторону; в глазах было тепло, хотя кожа охлаждалась. На лестнице на замызганном окне он заметил жирный след ладони изнутри, свежий, и рядом — в отражении — второй, чуть смещённый, как если бы в стекло отвесили два разных прикосновения. Он приложил свою ладонь поверх — и ощутил холод, как от ледяной воды. В реальности стекло было тёплым.
В квартире началась маленькая война с влагой. Полотенца он менял дважды в день — они не высыхали. Коврик в ванной к утру был чуть липким, как присосавшаяся медуза. Вода упрямо держалась на его коже после душа, как пленка. Он открывал окно, и ветер гонял по комнате запах сырого картона, подвала и речной ржавчины. Сосед пришёл со своими ключами: «Живёшь ты на болоте, парень». Он кивнул и спрятал в карман связку железа — неосознанно. Вечером положил связку на подоконник, и в отражении стекла ключи казались темнее, чем были, и вокруг них вода собиралась неохотно, стекала в стороны.
Он позвонил сестре. «Ты просто устал, — сказала она. — Не смотри вниз». Он пошёл гулять и, как назло, увидел в луже женщину в красной куртке, которую никогда в жизни не встречал. Женщина улыбнулась ему — не на асфальте, а только в воде, и почти незаметно кивнула, мол, «подойди». Он не подошёл, но шагов пять смотрел на эту улыбку с таким вниманием, словно от этого зависела работа. Женщина на тротуаре прошла мимо с кислой физиономией, а её отражение в луже подмигнуло. Тогда он впервые подумал: «Там живут нормальные. Мы — отблески».
Сны стали мокрыми. В одном он стоял у лифта, и дверь, блестящая как поцарапанный лёд, отражала пустую лестницу и его самого, но в другой одежде: в отражении на нём была подшитая кем-то куртка, которая ему никогда не принадлежала. «Снимешь?» — спросил он в отражении привычного голосом. «Сниму», — ответил мужчина в двери спустя секунду и стал медленно расстёгивать молнию, по одной зубчик. Ему было тепло от этой задержки, хотя пальцы холодели.
В офисе его стало раздражать, что экран монитора отражает. Он наклеил матовую плёнку. Пошёл в переговорку, где окно во весь рост. Там, в стекле, он увидел коллегу Мишу — тот что-то рассказывал, жестикулируя. В стекле у Миши движение рук было плавнее, чем в реальности, и потом он увидел: в стекле руки Миша сложил в «замок», а в реальности ещё нет. И наоборот — у реального Миши запоздало шевельнулась бровь. Он уставился в панорамный вид, и небо над стеклянным городом показалось ему слишком тонким, почти слюдяным. Он подумал — «если сильнее дунуть, оно порвётся, и мы все падём в воду».
Вечер в среду был важным — потому что в этот вечер, на остановке, он обнаружил, что в лужах больше не видит себя. Его отражение стояло немного в стороне, у мусорки, и шевелило губами без звука. Он подошёл, сделал шаг — отражение не двинулось. Он присел — отражение осталось стоять. Он поднял обе руки — отражение повернуло голову, как если бы слушало воду. Он оглянулся на пассажиров — вокруг обычные лица, телефоны, сумки. В стекле киоска он — точнее, другой он — улыбнулся, не показывая зубов, и пошёл вдоль лужи, оставляя на её поверхности круги, как если бы ступал по воде.
«Подлец», — сказал он шёпотом, не зная, кому именно. И отчего-то вспомнил детскую деревню, колодец с железной цепью и бабушкино «не смотри в воду ночью, Аркуй в глаза войдёт».
Слово засело, как косточка в горле, мешало, раздражало. Он пытался заменить — «теневая задержка», «эффект отражения», «оптическая истерия» — но в голове всякий раз звучало «Ар-куй», как капля в железной бочке: ар, ар, ар…
В четверг он взял с собой карманный фонарик и шёл в сумерках, высматривая. Лужи стали прозрачнее, что ли, как стекло над музеем. В одной из них на перекрёстке он увидел этот «второй город» — в нём лампы фонарей горели не жёлтым, а белым, лица прохожих были чуть смазанными, как через дыхание на стекле, и на балконах висели мокрые простыни. Он остановился, и его «там» тоже остановился, только чуть позже. Он шагнул — тот не шагнул. Он поднял фонарик и посветил себе под ноги — в отражении свет соскользнул в сторону, словно нашёл другое зеркало.
Он присел на корточки, руки на коленях, и не заметил, как начал говорить с водой: спокойно, как с котом во дворе. «Я вижу тебя, — сказал он. — Я знаю дорогу». В глубине поскрипывало, как мокрое дерево. Луна подтянулась из-за кирпичных крыш, и в чёрной плите, где обычно звёзды, было пусто — ни одной. Она не отражалась. Он вдруг понял, что «там» нет неба — только поверхность воды, которая служит небом и полом одновременно.
В пятницу он перестал выходить на работу. Телефон тревожно трещал, сестра писала «ты где», Полина звонила, выдохнув «эй». Он выключил звук и вышел на улицу. Наступил на край самой глубокой лужи во дворе — осторожно, как на лёд. Вода шевельнулась, приняла пятку, затем мягко втянула носок. Холод ударил по костям, но боль была сладкой, как когда долго держишь руку под струёй и наконец снимаешь. Он шагнул — второй шаг — и вода осталась водой, не уступив, но и не сопротивляясь. Во второй стороне лужи мужчина — «другой он» — подошёл ближе, почти вплотную, и теперь они стояли друг напротив друга. Он поднял левую руку — тот поднял правую, без задержки. Он наклонил голову — тот сказал что-то без звука. Он не слышал, но понял. «Идти?» — спросил он. Тот кивнул. Он шагнул ещё раз — обувь проскользила, и он рухнул на колено, залив джинсы влагой. Из окон кто-то крикнул: «Молодой человек!», кто-то выругался. Он поднялся, мокрый до пояса, и отступил с трясущимися руками. Вода пахла болотом и почему-то домом.
Ночью он шептал сквозь дремоту: «Идти. Туда, где небо — не сверху». Ему снились корни деревьев, растущие вверх, и люди, которые идут боком, чтобы не расплескать свет.
Субботним утром он сидел на лавочке и смотрел на ту же самую лужу, которая теперь была чистой до черноты. В ней отражалось пустое небо — белёсое, без глубины. Он улыбался, потому что понимал: «они» ему улыбнутся в ответ. Когда сестра подошла, он не сразу узнал её (в отражении в луже у неё были длиннее руки). Когда люди в белых куртках взяли его под локти, он не сопротивлялся: в отражении двое в белом тоже стояли рядом, только ухмылялись, как будто знали больше. Он повернул голову — на поверхности, как на стекле, остался отпечаток его улыбки, и только потом в реальности улыбнулись мускулы.
Дверь машины задрожала, как у кофра, когда её закрыли, и в окне он видел улицу — дважды: один раз — по-настоящему, с уличными урнами и скучными домами, и второй — в стекле напротив, где дома были кривее, а на перекрёстке стоял человек без лица и махал ему ладонью. Дорога стелилась как тёмная лента, ровная, как пруд.
В больнице пахло фенолом и супом. Ему дали халат с широкими рукавами, и он надел, не глядя в зеркало. В стекле окна во дворе была лужа между плитками: он с первого раза узнал её — его лужа. И в ней — его город, только честный. Он сел на лавку, закинул руку на спинку. В отражении рука легла чуть позже. Он засмеялся: «Опять отстаёшь». Наклонился — и сказал очень тихо: «Я подожду».
Он ждал долго: как рыба ждёт тень берега. Ему приносили чай; кружка оставляла двойные кольца, и он считал их — сначала два, потом три, изредка четыре, когда плохо вытерли стол. Он проверял — сколько секунд занимают капли, чтобы сползти к краю. Вода училась его темпу. Он — её. Мир стал выносимым именно потому, что сверху по стеклу ползли дождевые нитки, снизу — он же, лишь немного медленнее.
Его навещала сестра. Сидела, говорила. Он кивал, слушал звук, смотрел — вниз.
Послесловие (записано сестрой героя, спустя два месяца)
«Он был обычным — правда. Работал, ругался с будильником, засыпал ночью у телевизора. После того дождя… Первое время мы думали — стресс. Он был очень тихий и всё время смотрел в лужи. Мне казалось, что это пройдёт, когда высохнут дороги. Потом он перестал улыбаться мне, а улыбался стеклу. Говорил, что „там“ всё ровнее. Я несколько раз ловила себя на мысли: „может, это я должна подстроиться к его темпу?“ — у него стали движения какие-то… растянутые, как в воде. Он перестал отвечать, когда его зовёшь по имени, а если обойти и встать так, чтобы между нами была витрина, он отвечал сразу. Я не выдержала, вызвала бригаду. Врачи сказали: „острое расстройство восприятия с угрозой утраты критичности“. Он не сопротивлялся — это было страшнее всего.
Сначала я приходила каждый день. Он сидел у окна и смотрел на лужу во дворе. Я говорила: „Это грязь, это просто дождь“. Он говорил: „Там — чисто“. Я устала спорить. Иногда, когда шёл дождь, он выглядел счастливым, как ребёнок. Он улыбался не мне — лужам. Однажды я увидела, как он поднял руку — и в луже рука поднялась не сразу. Он засмеялся: „Опять отстаёт“. Я уехала домой и плакала в автобусе, потому что очень чётко поняла: человека, который был, больше нет. Он умер… нет, не так, — он ушёл, туда, где отражения идут первыми, а мы, живые, опаздываем. Я держалась до последнего. Но правда… (долгая пауза) Поймите: его здесь нет. Он живёт „там“, где небо — это вода. А я — здесь, в городе, который дрожит от ливней и сохнет к обеду. Если вы спросите меня, почему это случилось… я не знаю. Мне кажется, что он слишком долго и слишком внимательно смотрел вниз. Иногда мне кажется, что он прав — и тогда я не подхожу к окнам. Иногда — что всё это болезнь, и тогда я отвожу глаза от луж.»
Правды никто так и не узнает.